Он еще не говорит, но уже многое сообщает: чему меня научили дети за годы работы в бассейн

Я много лет занимаюсь ранним плаванием. И, наверное, самое важное, чему меня за эти годы научили дети, — не плавать.

Они научили меня наблюдать.

Когда я только начинала работать с малышами, мне, как и многим специалистам, хотелось прежде всего получить результат. Есть упражнение — ребёнок должен его освоить. Есть навык — нужно научить. Не получается — значит, надо найти другой способ объяснить, помочь, заинтересовать, повторить.

Но постепенно я стала замечать: иногда проблема вообще не в упражнении.

Ребёнок может уметь, но не делать. Может с удовольствием находиться в воде, но плакать, когда его берёт тренер. Может цепляться за лестницу и отказываться плыть. Может вдруг начать выгибаться во время привычного упражнения. Может хныкать на занятии, а через минуту снова смеяться и активно играть.

Раньше я прежде всего думала: как добиться нужного действия?

Со временем вопрос изменился:

Что ребёнок сейчас пытается мне сообщить?

У маленького ребёнка ещё нет слов, чтобы сказать: «Мне страшно», «Я устал», «Я не доверяю этому человеку», «Мне скучно», «Я потерял опору», «Мне нужно немного времени» или просто «Я не хочу сейчас этого делать».

Но это не означает, что он ничего не сообщает.

За годы работы я научилась видеть эти сообщения в движении, взгляде, напряжении тела, плаче, отказе, интересе и даже в том, как ребёнок держится за лестницу.

Расскажу о десяти ситуациях, которые особенно сильно изменили мой подход к раннему плаванию.

Эту ситуацию я видела десятки раз.

Мама приносит малыша на первое занятие. В раздевалке всё хорошо. Ребёнок спокойно сидит у неё на руках. Потом тренер берёт его, заходит с ним в воду — и малыш начинает плакать.

Самый очевидный вывод: он испугался бассейна.

Я тоже когда-то смотрела на ситуацию именно так. Значит, нужно аккуратнее познакомить с водой, отвлечь игрушкой, переключить внимание.

Но со временем я стала замечать интересную закономерность.

Иногда достаточно было предложить маме самой зайти с ребёнком в бассейн — и ситуация менялась.

Вода та же. Температура та же. Помещение то же. Тренер никуда не исчез.

Изменилось только одно: ребёнок снова оказался рядом со своим значимым взрослым.

И я стала задавать себе другой вопрос: а точно ли он плакал из-за воды?

Представим ситуацию глазами малыша. Незнакомое помещение, новые звуки, запахи, люди. Потом незнакомый взрослый забирает тебя из рук мамы и несёт ещё в одну совершенно новую среду.

Для маленького ребёнка это огромное количество нового одновременно.

Теперь, если малыш плачет у тренера, я не спешу делать вывод «боится воды». Мы можем предложить маме зайти вместе с ним. Дать ребёнку время осмотреться. Познакомиться с тренером, оставаясь рядом с человеком, которому он уже доверяет.

Похожее я наблюдала и на детском массаже. Прекрасный специалист может работать очень бережно, а малыш всё равно плачет. Не обязательно потому, что ему больно. Иногда его просто трогает незнакомый человек.

Для меня это стало одним из первых уроков: не нужно слишком быстро объяснять поведение ребёнка.

Сначала стоит попробовать изменить ситуацию и посмотреть, изменится ли его реакция.

В раннем плавании распространён способ подготовки ребёнка к погружению: перед нырянием взрослый подаёт определённый сигнал — например, дует ребёнку в лицо или поливает его водой, — а затем погружает.

Логика кажется понятной. Мы предупреждаем ребёнка о том, что сейчас произойдёт.

Я много раз наблюдала такую работу.

Но постепенно меня начал беспокоить один момент.

Ребёнок после сигнала отворачивается.

Напрягается.

Выгибается.

Пытается отстраниться.

Иногда начинает плакать.

Мы видим реакцию — и всё равно погружаем его.

И однажды я поймала себя на очень простом вопросе:

зачем мне вообще наблюдать за сигналами ребёнка, если его ответ ничего не меняет?

Тогда я поняла, что для меня проблема даже не только в принудительном погружении.

Сам сигнал уже становится частью принуждения.

Поддув или полив в такой системе — это не вопрос: «Ты готов?»

Это сообщение: «Сейчас тебя погрузят».

И что бы ребёнок ни ответил — отвернулся, выгнулся, напрягся, заплакал, — решение уже принято.

Получается довольно странный диалог:

— Сейчас будем нырять.

— Я не хочу.

— Я вижу. Но ты всё равно будешь нырять.

Именно от такого взаимодействия в своей работе я стала уходить.

Для меня предложение становится настоящим предложением только тогда, когда у ребёнка есть возможность на него отреагировать, а его реакция способна изменить мои действия.

Мне гораздо важнее, чтобы ребёнок постепенно сам захотел исследовать воду и погружение, чем выполнить определённое количество ныряний за занятие.

Была ситуация, которую я потом видела во множестве вариантов.

Мама опаздывает.

Забегает в раздевалку. Быстро раздевается сама, торопливо раздевает ребёнка. Он вертится. Что-то падает. Мама начинает нервничать ещё сильнее.

«Давай быстрее».

Голос становится резче. Движения — тоже.

И к моменту входа в бассейн ребёнок уже плачет.

Можно решить: сегодня не хочет плавать.

Но я со временем стала смотреть шире: что происходило за пять-десять минут до этого?

Если взрослый находится в сильном напряжении, ему самому гораздо сложнее замечать сигналы ребёнка и спокойно на них отвечать.

Поэтому здесь у меня появилось достаточно жёсткое правило:

сначала успокаивается взрослый — потом мы занимаемся ребёнком.

Не нужно вбегать в воду и пытаться срочно наверстать потерянные десять минут.

Иногда полезнее несколько минут спокойно посидеть, переодеться без спешки, взять малыша на руки — и только потом идти в бассейн.

Занятие от этого не становится хуже. Очень часто — наоборот.

Ребёнок сидит на бортике. Тренер протягивает руки:

— Прыгай!

Малыш смотрит, но не прыгает.

Его зовут ещё раз.

Он отклоняется назад.

Убирает руки.

И тогда возникает большое искушение немного «помочь»: взять за запястья и стянуть в воду.

Формально упражнение выполнено.

Но однажды я стала смотреть на эту ситуацию как на разговор.

Я спрашиваю:

— Прыгнешь?

Ребёнок всем телом отвечает:

— Нет.

А потом я беру его за руки и всё равно тащу в воду.

Получается, я вовсе не спрашивала.

С тех пор для меня отказ от прыжка — не конец занятия.

Можно изменить высоту. Дать руку. Прыгнуть вместе. Позвать маму. Показать на другом ребёнке. Вернуться к этому через пять минут или через несколько занятий.

И очень часто наступает момент, когда тот же ребёнок прыгает сам.

Для меня эти два прыжка — совершённый взрослым и совершённый самим ребёнком — принципиально разные.

Это кажется совсем небольшой хитростью.

Тренер находится недалеко:

— Плыви ко мне!

Ребёнок решается, отталкивается.

И в этот момент взрослый делает шаг назад.

Ещё двадцать сантиметров.

Ещё полметра.

Смотрите, сколько проплыл!

Так действительно можно получить больший результат в метрах.

Но в какой-то момент я задумалась: а какой ещё результат я одновременно получаю?

Я предложила ребёнку конкретную дистанцию.

Он посмотрел на неё и согласился.

А потом я изменила условия нашего договора, когда он уже не мог передумать.

Теперь я предпочитаю остаться там, где была.

Пусть сегодня ребёнок проплывёт меньше.

Зато в следующий раз, когда я скажу: «Плыви ко мне», он будет знать: я действительно буду там, где обещала.

Я всё больше убеждаюсь, что доверие — такой же результат занятия, как проплытое расстояние.

Бывают дети, которые приходят в бассейн и практически не отпускают лестницу.

Их зовёшь.

Показываешь игрушку.

Протягиваешь руки.

А ребёнок снова возвращается к лестнице.

Раньше основной задачей казалось от неё отвлечь. Ведь мы пришли плавать, а не стоять у бортика.

Постепенно я увидела лестницу совершенно иначе.

Это оплот безопасности.

У ребёнка под руками твёрдая конструкция. Он сам определяет, насколько крепко держаться. Сам решает, когда отпустить руку. Может подтянуться. Может вернуться.

Он контролирует ситуацию.

А за лестницей для него может начинаться почти бездонная бездна.

Взрослый понимает, что бассейн неглубокий. Знает, что держит ребёнка. Уверен, что ничего страшного не произойдёт.

Но ребёнок этого опыта ещё не имеет.

Поэтому теперь я не стараюсь как можно быстрее отцепить его от лестницы.

Если она стала его точкой безопасности, я даю ему достаточно опоры, чтобы вернуть ощущение контроля.

Иногда этой опорой остаётся лестница. Иногда — мои руки. Мама. Бортик. Знакомое упражнение.

И в какой-то момент ребёнок начинает отпускать её сам.

Для меня это намного важнее, чем победить лестницу.

Не каждый ребёнок сообщает о стрессе плачем.

Иногда он продолжает выполнять упражнение.

Но меняется тело.

Я стала замечать напряжение, застывание, скованность, выгибание, запрокидывание головы.

Особенно хорошо это иногда видно на фотографиях и видео с занятий.

В движении ты можешь не успеть обратить внимание на деталь. А потом останавливаешь кадр и видишь: ребёнок весь напряжён. Или во время движения на животе сильно поднял ноги над водой и запрокинул голову. Или во время погружения буквально застыл.

Для меня это сигнал не «поставить диагноз по фотографии», а проверить ситуацию.

Где потерялся баланс? Не потерян ли контакт? Не возник ли стресс?

Я меняю поддержку.

Замедляюсь.

Возвращаю более устойчивое положение.

Прижимаю малыша к себе.

Делаю паузу.

Убираю действие, после которого появилось напряжение.

И снова наблюдаю.

Если тело расслабляется — значит, изменение было не зря.

Маленький ребёнок тянет руку или игрушку в рот.

Первая взрослая реакция:

— Фу, бяка!

Конечно, я не позволю ребёнку брать в рот грязный или опасный предмет.

Но со временем стала замечать другое.

Иногда малыш начинает сосать пальцы или безопасную игрушку после активного упражнения, сильных эмоций или большого количества впечатлений.

И я стала сначала наблюдать.

Что происходило непосредственно перед этим?

Напряжён ли ребёнок?

Меняется ли его состояние после?

Возможно, сейчас он не «занимается ерундой», а нашёл доступный ему способ успокоиться.

И если действие безопасно, я не вижу необходимости немедленно его прерывать.

Это маленькое изменение в моей работе, но для меня оно стало частью большого принципа: не вмешиваться автоматически только потому, что взрослому кажется, будто ребёнок делает что-то «не то».

Бывают дни, когда не работает ничего.

Любимая игрушка неинтересна.

К тренеру ребёнок не идёт.

Плавать не хочет.

Просится к маме.

Раньше в такой ситуации очень хочется найти педагогическое решение: другое упражнение, новую игрушку, ещё один способ заинтересовать.

Теперь я сначала проверяю гораздо более простые вещи.

Он спал?

Ел?

Хорошо себя чувствует?

Ему комфортно?

Чувствует себя в безопасности?

Для себя я определила последовательность, которую не хочу нарушать:

сначала сон, еда, физический комфорт и безопасность. Потом бассейн.

Если ребёнок голоден — сначала кормим.

Если ему нужен сон — даём спать.

Если он плохо себя чувствует — иногда просто отменяем занятие.

Раньше отменённая тренировка могла восприниматься как отсутствие результата.

Теперь я думаю иначе.

Иногда правильное решение не учить — тоже часть профессиональной работы.

Ребёнок начинает хныкать и просится из бассейна.

Можно решить: устал.

Но я много раз наблюдала совершенно другую картину.

Меняешь однообразное упражнение на динамичную игру — и ребёнок, который минуту назад собирался уходить, вдруг снова смеётся и включается.

Ему было скучно.

Но бывает и наоборот.

Мы уже много играли. Было много движения, погружений, игрушек, эмоций.

Ребёнок начинает хныкать.

Добавить ещё одну яркую игру — и становится только хуже.

Тогда я делаю противоположное.

Убираю стимулы.

Замедляю движение.

Даю передышку.

Иногда просто спокойно держу ребёнка в воде.

И через некоторое время он снова готов продолжать.

Именно поэтому я не верю в универсальный переводчик детских сигналов.

Один и тот же плач может означать совершенно разные вещи.

Моя задача — не угадать с первой попытки.

Моя задача — увидеть, предположить, изменить своё действие и посмотреть, что ответит ребёнок.

Наверное, это главное изменение, которое произошло со мной за годы работы.

Когда-то результат занятия я в первую очередь видела в навыках.

Погрузился.

Проплыл.

Прыгнул.

Освоил новое движение.

Сегодня я смотрю шире.

Мне важно, что происходило между ребёнком и взрослым, пока он этому учился.

Если ребёнку страшно — взрослый замечает.

Если потеряна опора — помогает её вернуть.

Если малыш показывает, что сейчас не готов, — это способно изменить действие взрослого.

Если ему интересно — мы можем пойти за этим интересом.

Если устал — дать восстановиться.

Из сотен таких маленьких эпизодов постепенно складывается очень важный для ребёнка опыт:

Меня видят.
Меня слышат.
То, что со мной происходит, имеет значение.
Я важен.
Миру можно доверять.

И именно здесь раннее плавание для меня давно перестало быть только обучением движениям в воде.

Коммуникация даёт ребёнку ощущение собственной значимости и безопасности. Из безопасности постепенно рождается доверие. А доверие освобождает место для интереса.

И вот тогда начинается самое интересное обучение.

Ребёнок сам смотрит.
Тянется.
Пробует.
Ошибается.
Возвращается.
Пробует ещё раз.

Мне не нужно выбирать между уважением к ребёнку и обучением. Наоборот: когда ребёнок чувствует себя услышанным, обучение становится возможным не вопреки его воле, а благодаря его собственному интересу.

Поэтому сегодня моя профессиональная логика работы с малышами очень простая:

Сначала — состояние взрослого.
Потом — базовые потребности и безопасность ребёнка.
Потом — контакт.
И только потом — обучение.

За годы работы я всё меньше хочу заставлять ребёнка выполнить упражнение и всё больше хочу создать условия, в которых он захочет попробовать сам.

Потому что для меня хороший результат — это не только ребёнок, который научился плавать.

Это ребёнок, который учится исследовать мир с ощущением: меня слышат, я важен и этому миру можно доверять.