Этот текст написан в Сообществе, в нем сохранены авторский стиль и орфография
После того как мы обнаружили, что наш сын никогда не чувствовал запахов, обычная семейная кухня немного стала похожа на лабораторию. Теперь мы завязываем глаза, зажимаем носы, покупаем дуриан и пытаемся понять вещь, о которой раньше вообще не задумывались: что именно мы ощущаем, когда говорим «вкус вишни»?
У Тимофея врожденная аносмия. Он никогда не знал запаха хлеба, кофе, мандаринов или человека, который стоит рядом. И когда мы наконец это поняли, оказалось, что вопросов у него к нам примерно столько же, сколько у нас к нему.
Например, Тим очень хотел проверить: а вдруг со вкусом у него все в порядке? Вдруг он ощущает еду точно так же, как мы, просто почему-то не умеет правильно называть эти ощущения?
Мы с папой переглянулись, но спорить не стали. Наука требует доказательств.
Устроили домашний эксперимент.
Купили шесть соков: яблочный, вишневый, виноградно-яблочный, морковный, банановый и персиково-яблочный. Тиму надели совершенно непрозрачные очки, чтобы цвет напитка ничего не подсказывал. Папе для чистоты эксперимента тоже закрыли глаза, а нос заткнули ватками — решили хотя бы попытаться временно приблизить его к условиям Тима. Между испытуемыми поставили картонный экран, выдали ручки и бумагу.
И начали дегустацию.
Тим не угадал ни одного сока.
Совсем.
Зато очень подробно описывал, что ощущает: этот слаще, тот кислее, здесь есть густота, один напиток интенсивнее другого. Когда снял повязку и попробовал все еще раз, сообщил, например, что вишня терпкая, а банан слаще персика.
То есть во рту явно происходило множество событий. Не происходило одного: из этих ощущений не складывалось привычное нам «это вишня» или «это банан».
Папа с зажатым носом справился лучше, хотя тоже начал ошибаться там, где в обычной жизни не задумался бы ни на секунду. Банан не узнал, в смеси яблока с виноградом определил только яблоко, а морковь назвал тыквой.
Потом вынул ватки, попробовал те же соки нормально и удивился:
— А, ну виноград пахнет виноградом, а морковь — морковью. Как же я мог не угадать?
Вот тут мы всей семьей и начали разбираться, что вообще называем вкусом.
Оказалось, привычное «вкус клубники», «вкус кофе» или «вкус вишни» — это не только работа языка. В ощущении еды участвуют и базовые вкусы, и аромат, который достигает обонятельных рецепторов в том числе изо рта, и температура, и текстура, и раздражение вроде остроты или холодка. Мозг собирает все эти сигналы вместе, а мы называем результат одним коротким словом — «вкус».
Раньше мне совершенно не приходило в голову раскладывать его на составляющие.
А потом мы купили Тиму дуриан.
Лет тридцать назад мы с мужем были в Индонезии, где друзья предлагали его попробовать. Мы поморщились и отказались, а потом долго жалели, что упустили новый опыт.
И вот наконец созрели и заказали.
Дуриан прибыл уже очищенным: в лотке, затянутом пищевой пленкой, затем герметичный плотный пакет, сверху картонная коробка и еще завязанная целлофановая сумка.
Но даже в таком обмундировании он умудрился распугать часть семьи — ту, что послабее духом. Народ стремительно ретировался по комнатам, зажимая носы.
На кухне остались самые стойкие.
С каждым снятым слоем упаковки держаться становилось все труднее. Запах был настолько выразительный — что-то вроде гнилого лука с примесью еще какой-то трудноопознаваемой пакости, — что возникало непреодолимое желание срочно упаковать все обратно, убрать в холодильник и выбросить вместе с холодильником.
И вот в этот драматический момент с ноги на кухню входит Тим.
Спокойно вскрывает последнюю пленку, достает бесформенный кусок, откусывает и, даже не моргнув, съедает.
— Вот так вот! — отвечает он на незаданный вопрос. — Вообще никаких проблем!
На лице его на секунду мелькнуло нечто вроде торжества. В наших глазах — да, кажется, и в своих тоже — наш ребенок с врожденной аносмией внезапно превратился в супергероя.
Сам дуриан его, правда, не впечатлил — консистенция не понравилась.
И вот тут мы сообразили, что за всеми нашими разговорами о запахах ни разу не задали взрослому сыну совершенно элементарный вопрос:
А что тебе вообще нравится из еды и почему?
Сели выяснять.
Арбуз и дыня нравятся за сочность. Инжир — за кожицу и мелкие косточки: «прикольно жуется». Молочный шоколад, конфеты и шоколадные торты любит.
А вот зефир и пастила — мимо.
Не из-за вкуса, а потому что липнут к пальцам. Оставляют след, мешают, раздражают. Не еда, а какое-то тактильное недоразумение. Кстати, мороженое он тоже не любит.
Не потому, что невкусно, а потому что холодное. Слишком холодное. Не его диапазон ощущений.
И я вдруг начала вспоминать его детские «люблю» и «не люблю» совсем иначе.
Мы автоматически предполагали, что ребенок оценивает еду примерно по той же системе, что и мы. Не ест — значит, не нравится вкус. Отказывается пробовать — привередничает. А спросить, что именно ему мешает или, наоборот, нравится, почему-то не догадывались.
Теперь спрашиваем.
Не потому, что все люди с аносмией обязательно выбирают еду по текстуре или не любят мороженое. Тим — это Тим. Другой человек без обоняния может любить совсем другое.
Но дома у нас поселился человек, чье восприятие немного отличается от нашего, и вместе с ним мы начали замечать то, что раньше мозг делал за нас автоматически.
Следующий эксперимент Тим уже придумал сам: хочет сварить одни пельмени со специями, а другие без них и проверить, заметит ли разницу. Потом собираемся взяться за джемы — ему интересно, изменит ли что-нибудь более густая текстура.
Не знаю, к каким великим научным открытиям это приведет. Скорее всего, ни к каким.
Зато после 22 лет совместных завтраков, обедов и ужинов мы наконец перестали спрашивать Тима только: «Вкусно?»
Теперь нам гораздо интереснее:
«А что именно ты сейчас ощущаешь?»
И удивительно, сколько нового можно узнать о человеке, с которым прожил всю его жизнь, если однажды задать ему немного другой вопрос.
