Этот текст написан в Сообществе, в нем сохранены авторский стиль и орфография
О Сообщнике Про
Инженер-механик. Специалист по сложным морским спорам. Независимый специалист. Работаю в системе эксплуатации, ремонта и сюрвейерского обслуживания морского флота. Стаж работы с 1992 года.
Это новый раздел Журнала, где можно пройти верификацию и вести свой профессиональный блог
Больше всего в этой истории меня насторожил не черный дым.
Дым как раз был понятен: с двигателем происходило что-то неладное. Насторожила короткая запись в судовом журнале, спокойная, почти успокаивающая: «Готовность главного двигателя — пятнадцать минут». Она повторялась даже тогда, когда с этой пятнадцатиминутной готовностью уже следовало срочно разбираться.
Судовладелец подключил меня к делу по рекомендации коллеги, для которого мы уже проводили независимые экспертизы. Судно оказалось в сложной ситуации. Страховщик отказал в выплате за аварию турбины главного двигателя. Его решение опиралось на заключение другого сюрвейера: тот связал аварию с недостаточным контролем и обслуживанием двигателя со стороны технического департамента судоходной компании.
Нам предстояло проверить, подтверждают ли материалы эту версию и что произошло на самом деле. Вот как все происходило с самого начала.
В последних числах июля сухогруз вышел из южнокорейского порта после выгрузки. Трюмы были пусты. Некоторое время судно шло переменными ходами, затем главный двигатель остановили: рейсового задания пока не было. Судно легло в дрейф. Так прошло почти двое суток.
Погода стояла превосходная. Штиль. Никакого шторма. Никаких скал, надвигающихся на судно из темноты. Не было необходимости выжимать из машины все возможное, чтобы избежать столкновения или посадки на мель.
Мне предстояло разобраться, почему после этого ожидания судно потеряло возможность нормально продолжать рейс, а турбину пришлось капитально ремонтировать в береговом цехе.
Когда открываешь такое дело, уже знаешь, чем оно закончилось: аварийная буксировка, капитальный ремонт, перечень деталей под замену. И знаешь, кому важно понять, что произошло на борту в те июльские дни.
Но известный конец дела совершенно не объясняет, с чего все началось.
Я положил рядом два журнала. Один вели наверху, на мостике. Другой — внизу, в машинном отделении. Между ними на судне — несколько палуб. На моем столе — несколько сантиметров.
Иногда получается очень большое расстояние.
Я стал собирать утро тридцать первого июля по минутам. Открыл судовой журнал. В 07:10 с мостика передали механику команду подготовить главный двигатель. В 07:25 на мостик доложили о готовности. Сразу дали самый малый передний ход. В 07:35 дали средний передний ход.
«Черный дым. Сажа» — эти слова старпом записал в судовой журнал на мостике. Это была не поздняя запись по чужим воспоминаниям: старпом отметил дым из трубы прямо в журнале. Я задержал палец на этой строке.
Незадолго до этого дали самый малый ход. Затем — средний, минуя промежуточную ступень. Частоту вращения двигателя увеличили сразу на двести оборотов. Но скорость судна в записях осталась прежней. Машине добавили работы. Заметного результата это пока не дало.
Я сделал пометку на отдельном листе и открыл акт судового расследования. Там это же утро выглядело уже иначе. Через несколько дней после аварии, когда ротор турбины уже заклинило и судно осталось без хода, старший механик составил технический акт для технического департамента судовладельца. Из акта следовало: вскоре после пуска главного дизеля в машинном отделении появился дым в районе турбины. Двигатель начал самопроизвольно терять обороты.
Это была уже не просто струя черного выхлопа над дымовой трубой. Дым шел там, где его в нормальной ситуации быть не должно.
Я много лет провел на вахте среди судовых механизмов и знаю, как быстро машинное отделение перестает быть привычным, когда в обычном шуме появляется что-то постороннее. Знакомые звуки больше не остаются фоном. Начинаешь вслушиваться в каждый. Впрочем, я не присутствовал на той вахте. Не знал, кто первым почувствовал запах выхлопных газов и увидел дым, кто посмотрел на приборы и что именно сказали по телефону на мостик. В документах этого не было.
Зато в акте старшего механика подробно описывалось, что сделали дальше. Дали задний ход. Затем снова передний. Турбина раскрутилась. Двигатель начал набирать обороты. К восьми часам дизель уже работал полным ходом.
Я откинулся на спинку стула.
Вот здесь и находилось самое трудное место истории. Нет, не там, где что-то сломалось. А там, где после тревожного признака все как будто наладилось. Дым из турбины исчез. Обороты дизеля поднялись. Судно пошло полным ходом.
Можно представить облегчение механика, стоявшего перед работающей машиной. Только облегчение не измерить прибором и не приложить к экспертному заключению. А исправность механизма нельзя установить по одному тому, что он снова заработал. Мне нужно было выяснить, что происходило внутри турбины, пока судно было на ходу.
В машинном журнале не оказалось записей о дыме из турбины и падении оборотов дизеля. Это противоречило техническому акту механика. Не было в журнале и описания действий вахты в машинном отделении, о которых старший механик написал позже. Я перечитал все страницы машинного журнала. Открыл судовой. Снова вернулся к машинному.
Сличать документы — работа негромкая. Листы шуршат, остывает чай, за окном меняется свет. Со стороны может показаться, что ничего не происходит. Но именно здесь иногда решается, какую историю ты в итоге расскажешь: ту, что удобнее складывается, или ту, которую действительно позволяют восстановить события.
Время отдельных эпизодов в журналах расходилось. Часть обстоятельств появилась только в ходе дальнейшего расследования. Важные действия не были записаны там, где я ожидал их найти. По собранным материалам нельзя было честно утверждать, что кто-то намеренно скрывал недостатки. Но нельзя было и сделать вид, что противоречий нет.
Я отмечал в черновике, что подтверждается журналом и что описано в акте. Точное время события не установлено. Это не делает заключение красивее. Зато не позволяет незаметно заполнить пробелы в материалах собственными догадками.
К десяти утра по команде с мостика двигатель вывели из ходового режима и остановили. Судно снова легло в дрейф.
Как следовало из позднее составленного акта, механики заподозрили неладное еще на ходу. С наступлением ночи, во время вахты второго механика, они начали осматривать турбину. Частично разобрали ее и осмотрели доступные части ротора. В материалах не нашлось записи, что тогда они кому-то доложили о проблеме. На следующий день механики дважды ненадолго запускали двигатель. Эти пуски отметили в машинном журнале, но не в судовом. В конце концов выяснилось, что ротор турбины заклинил. Судовладельцу отправили неприятную радиограмму.
В эти сутки на мостике продолжала жить формулировка: «Готовность главного двигателя — пятнадцать минут». Я снова посмотрел на нее. Для штурмана, принимающего решения на мостике, это не просто строка. Это обещание механика: если понадобится дать ход, машина будет готова.
Мне оставалось выяснить, что к этому времени фактически осталось от самой машины. Ответ лежал в материалах ремонта, выполненного в Корее. Дизелисты сняли турбину и разобрали ее в цеху. Детали очистили, осмотрели и отдефектовали. На фотографиях ремонтников были хорошо видны поврежденные лопатки ротора, следы соприкосновения вращающихся частей с неподвижными, трещины и оборванные шпильки.
Большой перечень повреждений всегда немного мешает увидеть главное. Глаз цепляется за все сразу. Вот сломано. Вот задрано. Вот требует замены. Но список разрушенных деталей не показывает последовательность повреждений и не объясняет, как они возникли.
Я вернулся к фотографиям ротора. На снимках отчетливо было видно: одна лопатка отличалась от остальных. На ее краю металл был сильно деформирован и глубоко разорван. На четырех других лопатках повреждения были слабее. Остальные лопатки ротора оставались целыми.
Я увеличил изображение на экране, пролистал соседние снимки. Повреждения деталей оставляют характерные следы. На фотографии я увидел разрыв металла, который указывал на то, что между лопаткой ротора и корпусом турбины попал твердый предмет.
Очень маленький предмет. Настолько маленький, что в истории большого судна ему, казалось бы, не полагалось никакой роли.
Самого предмета передо мной не было. Я не мог положить его рядом с поврежденной деталью и сказать: вот он. Не мог назвать, откуда именно он взялся и чем был раньше. Это ограничение следовало сохранить.
Но след воздействия постороннего предмета на турбину позволял восстановить возможный механизм повреждения. Я стал проверять ремонтные документы дальше. На направляющих лопатках диффузора были отчетливые следы выгорания металла. Могло ли все начаться с их разрушения? Я сверил фотографии с рекомендациями завода-изготовителя турбонагнетателя. Поверхности имели следы износа, но края оставались целыми. Фотографии и заводская инструкция не давали мне основания назвать эти лопатки причиной аварии.
Нужно было отделить старые следы естественного изнашивания диффузора от свежих следов разрушения. Не все поврежденное сломалось первым.
Постепенно утро тридцать первого июля начало складываться в понятную картину. По реконструированному механизму аварии, после повышения нагрузки на дизель поток выхлопных газов мог принести из выхлопного коллектора в турбину маленький твердый предмет. Его происхождение установить не удалось. Среди возможных источников — отложения коксующегося масла и неполностью сгоревшего топлива либо частица, отколовшаяся от разрушающейся детали внутри рабочего цилиндра.
По этой версии, предмет попал между вращающейся лопаткой и корпусом. Произошел резкий удар. Деформировалась лопатка, ротор резко остановился. Турбина перестала подавать в двигатель необходимое количество воздуха. Дизель стал терять обороты и дымить. Выхлопные газы появились в машинном отделении. Черный дым из трубы, который моряки заметили снаружи, на палубе, соответствовал тому, что происходило внутри двигателя. Следы на разрушенных деталях турбины подкрепляли эту версию. Затем дали задний ход, а сразу вслед за ним — передний. После этого ротор снова начал вращаться.
Но освобожденный ротор уже не был прежним. Его равновесие нарушилось.
Чтобы понять последствия, не обязательно знать устройство турбины. Достаточно вспомнить, как дрожит стиральная машина, если белье сбилось на одну сторону. Только здесь вращение измерялось десятками тысяч оборотов в минуту, а рядом находились горячий газ, металл и очень маленькие зазоры.
Поврежденный ротор снова работал. И с каждой минутой создавал новые повреждения.
Он вибрировал. Сначала немного. Потом все больше. Детали начали касаться друг друга там, где не должны были соприкасаться. Возникали нагрев и задиры. Вибрации передавались дальше — на крепления, корпус, соседние узлы. Это уже было не одиночное столкновение неизвестного предмета с ротором. А последствия.
Снаружи двигатель набирал обороты, а внутри разрушалась турбина.
Я посмотрел на время. После первых признаков неисправности механики не остановили двигатель, чтобы выяснить причину. Его вывели на полный ход и продолжали эксплуатировать еще примерно два часа.
Когда судно перешло в новую точку дрейфа, ротор занял положение, из которого уже не смог провернуться. Тогда-то и наступила окончательная тишина.
У эксперта есть соблазн написать такую историю слишком уверенно. Будто ты стоял у двигателя. Видел летящий предмет собственными глазами. Слышал удар. Знал мысли вахтенного механика. Но я сидел за столом спустя месяцы после происшествия. Передо мной были записи, акты, фотографии, инструкции. Они позволяли установить многое, но не все.
Я не знал точной природы постороннего предмета. Не мог восстановить каждое слово, сказанное экипажем. Не мог назвать по минутам все осмотры, которые обычно делает вахта. Документы не давали такой возможности. Зато я мог показать, чем одна поврежденная лопатка отличалась от остальных, почему возобновившееся вращение турбины не означало, что неисправность устранена, и как первоначальное повреждение привело к разрушению всего узла. Я также мог объяснить, почему дым из турбины и внезапное падение оборотов требовали немедленно остановить двигатель и выяснить причину.
Я еще раз проверил формулировки. Мне не хотелось превращать людей в картонных виновников. На судне работал дипломированный экипаж. Судно имело действующие документы. Техническое обслуживание механизмов проводили вовремя. Эта история не начиналась с того, что все было плохо. Но это не отменяет серьезности того, что случилось потом.
После появления признаков ненормальной работы механики не остановили двигатель, чтобы выяснить причину. В машинном журнале не было записей об этих существенных неполадках. Поврежденный механизм продолжал работать под нагрузкой еще около двух часов. Именно поэтому первоначальное повреждение получило время, чтобы превратиться в полноценную аварию.
В итоговом заключении все заняло несколько страниц. В нем не было ни горячего воздуха машинного отделения, ни ожидания нового рейсового задания, ни того возможного облегчения вахтенного механика, когда стрелка оборотов снова пошла вверх. Были только конкретные обстоятельства дела. Непредвзятое исследование. Восстановленная причинная связь между событиями. Выводы.
Так и должно быть.
Наше заключение касалось технических обстоятельств аварии. В ходе переговоров со страховщиком стороны урегулировали спор без арбитража, и судовладелец получил возмещение убытков в полном объеме.
Но после завершения работы я еще раз открыл судовой журнал. «Готовность главного двигателя — пятнадцать минут». В начале дела эта запись выглядела обещанием исправности. Теперь я видел, насколько опасным могло оказаться расстояние между привычной формулировкой и действительным состоянием главного двигателя.
Я закрыл папку. Больше всего в этой истории запомнилась даже не разрушенная лопатка ротора турбины, а тот короткий промежуток, когда дым уменьшился, двигатель снова набрал обороты и у механика появилась возможность предположить, что худшее уже позади.
Именно тогда машину уже нужно было срочно остановить.












