Великорецкий крестный ход: мой поход за дураком

Эта история произошла со мной летом 2023 года.

Мой вятский друг Вадим, фотограф и культуролог, имеющий свой тончайший наблюдательный взор к красоте, позвал меня попробовать пройти с ним Великорецкий крестный ход. Он позвал меня именно попробовать, ибо друг мой, опытный походник по диким природным местам, трижды подходил к этому снаряду, но каждый раз сходил с дистанции после первой ночи, хотя ходом там всего-то 5 дней (три дня в одну сторону и два дня обратным ходом).

Мне в ту бытность это явление ни о чём совсем не говорило. Кроме большого скопления верующих людей, а еще неведомый статус паломника или куда романтичнее — пилигрима.

Но порой, чтобы оказаться в истории, которая впоследствии окажется для тебя судьбоносной, думать зачастую не приходится, ноги сами несут в гущу событий. Точнее сказать: это не истории с нами случаются — истории представляют собой непрерывный процесс, а вот мы в них периодически происходим.

Пффф, подумал я, ну пройти три дня да по равнинной местности, ну что может быть проще для подготовленного организма, да ещё и в такой концентрированной палитре загадочного русского человека, любо-дорого должно быть.

Далее, извольте, сухая справка. Великорецкий крестный ход — один из крупнейших ежегодных крестных ходов России, которому уже более 600 лет. Проходит в начале июня из города Киров в село Великорецкое, где в 1383 году проступил образ Святителя Николая чудотворца на куске старой кровли. Протяжённость пути к этой святыне составляет 90 км в одну сторону и 60 км обратно; ночлеги — в полевых условиях.

Не считая первого дня, идти приходится с 4 утра и до 20:00 вечера с остановками практически каждый час и ещё длительным перерывом на обед в укромных деревнях, которые с радостью на пути встречают паломников. Таких в 2023 году насчитывалось 21 тысяча на старте и 51 тысяча участников за все дни пути.

Да и всего-то.

Но прыть самонадеянности в ожидании легкого путешествия скакала во мне в ту пору кудрявым галопом, поэтому седло на таких скакунов надевают также изысканно. А сами приключения имеют весьма характерный привкус.

Наш поезд до Кирова уже стоит на Московском перроне, я закуриваю на тот момент свою любимую самокрутку и чувствую — невкусно. Табак, бумажки, мысли — всё как вчера со вкусом приключенческой авантюры, а тут сегодня прямо водка с клюквой.

Не придавая тому значения, через несколько часов дороги в поезде я понимаю, что в организме происходит безудержный процесс отравления. И вот уже жар и все сопутствующие тому обстоятельства. Крестный ход ещё не начался, а испытания уже начались. Всеми правдами и неправдами я всячески стараюсь выздороветь, но скажу так, что ровно за час до выхода на центральную площадь Кирова я так себя нафаршировываю закрепляющими таблетками, что, пожалуй, оснований возвращаться к этой теме не предстоит на этой тропе от слова совсем.

Мы выходим на главную улицу под палящим солнцем, а вокруг огромная толпа людей, тысячи… Говорю толпа, потому что еще не научился разделять всех на единицы, только начинаешь присматриваться и учишься заводить диалоги, а еще ищешь в себе ответы на вопрос, а чего же ты сам-то тут оказался.

Такие все разные: от мала до велика, от людей с душой нараспашку до юродивых, блаженных и таких внутренних скитальцев, по которым сразу видно, что пробурена не одна скважина вовнутрь. А ещё героические мамы с детьми, которые умудряются нести на себе под два, а то и три ребенка, но простите, всех героинь и героев там не счесть. У каждого они там свои.

И вот дан старт, и это не привычный выстрел пистолета на беговых соревнованиях, это колокольный звон, а во главе — святейший наконечник, икона Николая Чудотворца, которую несут несколько священников, далее полицейское сопровождение, монастырский хор, кто-то ещё из привилегированных, а далее простой, вот как он есть, верующий люд, в самом своём рассольнике земли русской.

И кто-то шёпотом мне под ухо говорит: «И последние станут первыми» (Мф 19:30).

Как писал Николай Васильевич Гоголь: «общество слагается из единиц». И вот там есть возможность все единицы и пронаблюдать. Известно, что счастливы-то все одинаково, но несчастлив каждый по-своему, и оттого каждый по-своему и верит, и от своего спасается. И, конечно, кресты за спиной у всех свои. Их видно в походке, во взгляде, в молитве, да во всём, их там особо никто и не скрывает, это нам не городская маскировка.

Многие берут в дорогу иконы, кто-то десятками икон себя полностью обвешивает, многие несут самодельные резные кресты от мала до велика. А ещё не все, но многие поют по пути Иисусову молитву, и даже в ней, конечно, кто во что горазд.

Кто-то несёт её еле слышно на сердце, кто-то её по-настоящему горланит и даже как-то немного сожалеет, что не все подпевают с тем же энтузиазмом этот «сердечный шлягер». Верится таким тяжелее, но не мне об этом говорить, со своей бы мольбой разобраться.

На экваторе первого дня я понимаю один момент, с которым начинаю не справляться. Идём мы медленно, практически плечом к плечу весь день. Это не час пик в метро и не автобус, из которого ты скоро выскочишь, и уж тем более не обойдёшь ты всех по боковой, вы все держите практически один молитвенный темп. Конечно, можно начать там всех обгонять, но вереница людей куда длиннее имеющегося на тот момент во мне запала.

Но я заметил, что единственные, кто тебя непрерывно обгоняют — это бабушки, прямые или согнутые ни в одну и ни в две погибели, наши с вами любимые бабушки. На многих была обувь, кажется, без подошвы, в отличие от моих походных кроссовок, но вот у них пятки сверкают, а у меня телепаются. И вот этот перелет бабушек сквозь весь ход не прекращается, пройди чуть больше — и начнут обгонять на второй круг.

«За иконой идут, оттого и столько сил», — в какой-то момент мне подсказал столь же изумленный человек.

Вообще этот поход и состоял из множества обрывистых фраз, которые произносят разные люди вокруг, но сердце так настроено, что в уши нам зачастую попадает то, что нужно именно нам.

Я шёл с большим рюкзаком, и меня нагнал незнакомый мужчина и говорит: «эко, брат, ты грехов с собой набрал, рюкзак чуть ли не больше всех».

Я не сразу понял глубину сего сказанного. Вы меня извините, но я нёс с собой целый набор своих привычек и страхов — свою зону комфорта, которую побоялся оставить в городе, — убежит ведь. А на пути встречал дедушек, которые несли с собой лишь маленькую котомку с пенкой и полиэтиленом, которым они укрывались от дождя.

По дороге нас всех кормили и поили, поэтому смысла брать с собой еду точно не имелось. Целые деревни выходили нас поприветствовать. Готовили для всех паломников полевую кухню, поэтому оголодать или замерзнуть можно было лишь в своих вымыслах.

Поели перловки, выпили чая с сахарком, пора и дальше идти. Ход никто не остановит, а значит, и трель внутренних вопросов тоже идёт по нарастающей, как и юла ответов, гудящих вокруг. Верующий человек бывает в этих самых ответах очень фанатичен. И это не моя попытка оценивать — это факт.

— Милок, ты скажи, вот цветок в поле растёт, его человек его может сделать красивее?

— Нет, разве что бабочка, которая на него сядет.

— Вот, так зачем же у твоего друга в ухе серьга? Он ведь должен сейчас же её снять и покаяться.

— Вы мне скажете, может быть, правда где-то посередине?

— Как же посередине? Она за нами, за русскими православными.

И есть на сей счет мудрость: «Любовь — когда всех жаль». И это не насчёт них, оно насчёт всех нас. Именно в таких походах — тот народ, не из телефонных опросов и статистики, а тот, что веками по этой земле ходит, и всё его загадку души никто разгадать не может.

Но это так, лирическое отступление, ибо мы уже прошли первый день.

Найдя укромный уголок, где можно выдохнуть от толпы и всецело накормить комаров, коих еще больше, чем людей за иконой, распили мы традиционный китайский чай (набор-то я не зря нёс с собой) и легли спать, поставив будильники на 3 утра.

А далее меня разбудил стон, который был громче будильника: «Нет, Артём, давай мы никуда не пойдём, ну зачем так рано вставать».

— Нет, Вадик, нужно вставать.

Я не знал и до сих пор не знаю ответ на вопрос — зачем так рано вставать. Им озадачиваются школьники всей страны и нерадивые паломники крестного хода. Но я должен был произнести эту фразу только для того, чтобы Вадик смог пройти хотя бы на 4-й раз чуть больше, чем у него получалось это ранее.

И на второй день ничего не поменялось: час идём и 15 минут отдыха. А к гулу внутреннего напряжения добавился еще стрекот ливня. Ливень был такой силы, что дорогу начало размывать, людям приходилось ломать ветки деревьев, чтобы класть их поверх больших луж, а на длительной обеденной остановке мы молча сидели под куском полиэтилена и ели свою гречку. А вокруг тишина и лишь звенящее напряжение в теле.

У природы были свои задачи в тот день — смыть с людей лишнюю пыль и обнажить несовершенства, и матушка-земля с этим прекрасно справлялась.

После обеда я честно от всего этого устал. И не имея никаких особых долженствований ни перед собой, ни перед кем-то еще, произнес:

— Вадь, а давай чуть прогуляемся впереди, немного подышим вдвоём.

— А давай.

И со стороны послышалось: «Парни, а куда вы? Впереди иконы ведь путь не благословлённый».

— Мы справимся.

Самонадеянность — грех. А еще очень важно не вмешиваться в Божью волю и не мешать человеку получать свои уроки, рога всё-таки ломаются именно о препятствия (порой зеркальные).

Спустя полчаса вольной прогулки мы вдруг увидели впереди монаха в компании с довольно незатейливым мужчиной в дачной панаме. Мужчина, быть может, походил своим простодушием на Санчо Пансу. Однако описывать, как они выглядели, более не буду, ибо я пропустил описание вам с сотни людей, которых бы мне по ниточке хотелось вам преподнести, стараясь не распластаться в тех парадоксах, которые в них сочетались.

Не было в том монахе ничего особенного, я, честно сказать, даже лица его сейчас не вспомню. Он явно прожил более полувека, но не более, но главное, он был в той самой завораживающей черной рясе, и то был монах, который почему-то шёл впереди крестного хода, обогнав ту самую икону.

Привкус приключений. И мой первый любопытствующий вопрос.

— Здравствуйте, а как же вы так, впереди крестного хода?

— Да чего там в толпе-то идти.

— Да вот и мы тоже.

— А вы чего, парни, в крестный ход-то пошли: за дураком или просите чего?

— Да ничего мы не просим, так исследуем, интересно, что это вообще за явление такое. На свои вопросы внутренние ответить хотим.

— Ну, значит, за дураком.

Ответил он, подытоживая.

— А вы?

— Я в том году машину и квартиру просил, так Бог меня чуть без штанов не оставил. Вот поэтому в этом году за дураком иду. А молиться-то хоть молитесь, Отче наш знаете?

Спросил он у нас не раздумывая.

— Ну, как вам сказать, как-то по-своему молимся, к Богу обращаемся, но точно не по всем традициям, как-то вот по-своему. Я, увы, Отче наш не знаю, Вадик вот знает. А вы сами много молитесь?

— Да не особо.

— Это как так, не особо? Вы же монах.

— Ну вот так, дел много, да и не всегда хватает на это желания.

— Подождите. А как же вы тогда в монастырь попали?

— Да как, пить бросить надо было, да вот как-то в монастыре и оказался. А сами-то в Бога верите?

— Верим. Но ищем, конечно, как это — в Бога верить, но верим. А вы?

— Да тоже не особо.

И далее, знаете, нависла над нами самая настоящая туча из напряжения несмотря на то, что сам ливень уже давно закончился. Пытались мы наладить диалог, но грома уже было не избежать. Он нас старался вывести на тему блуда, и мне, холостяку, отнекиваться было нечего, а вот Вадик твёрдо стоял на своём, что он, юноша, который со школьной скамьи находится вместе с одной-единственной и ей же собирается делать предложение, — не блуд.

И тут я с Вадимом до сих пор согласен: не блуд он, кто бы меня ни пытался убедить в обратном. Он с тех пор женился и преданно любит свою жену и лишь горы способны его отвлечь от семейного гнезда. Но не об этом сейчас.

Монах как-то посмурнел и начал вместе со своим напарником потихонечку прибавлять шаг, отдаляясь от нас. Странная это картина была, как неудачная выдумка, которой не было логического завершения.

И Вадик, опытный походник, прервал наше смысловое блудничество:

— Подождите, мужики, мы вообще не в ту сторону идём.

— Вадь, как не в ту? Мужики, стойте, не туда идём.

А в ответ: «Да нам вообще пофигу».

Сказали наши напарники и на том ушли в закат этой истории.

Остались мы с Вадимом и лишь глухой лес вокруг. Вдалеке где-то общая колонна, до которой нам 30 километров по лесной темнеющей чаще, а сами мы как засыхающая лужа, которой уже не посчастливится вернуться в русло реки.

И мы для себя находим единственный вариант — дойти до ближайшей станции с электричкой и вернуться в Киров, а по утру следующего дня догнать нашу группу паломников уже на автобусе.

А ещё я сошёл с тропы, и все скрепляющие таблетки разом решили отпустить свои скрепы.

Знаете, спустя час ходьбы я распластался на перроне просто полумёртвым, ожидая электрички. И фотография с моим участием, которую сделал в тот момент Вадим, была отобрана для выставки плёночных работ «Русское невероятное» (парадоксальность и абсурд как одних из феноменов русской культуры). Её там даже кто-то купил.

Цену не знаю, но моя внутренняя цена ей — это урок длиною в жизнь и упаковка средства от диареи.

И на следующий день, наконец-то выспавшись и имея в животе вкусный завтрак, мы вернулись в русло паломников, уже оставив дома весь свой походный рюкзак привычек.

А на пути встречали людей, которые по-честному донесли свой внутренний багаж согрешений и откровений до берега реки Великая и стояли на исповедь перед общим омовением и обращением к чудотворной иконе.

Наблюдалось во всём какое-то молчаливое счастье, когда тишина постучалась ко многим после преодоления всего этого гула. И как-то все разом благодатно выдохнули, а небольшая, но смелая речушка течением уносила любые зачатки людской суеты.

Треть наиболее смелых паломников обратно пошла также пешком, большинство уезжало общественным транспортом. Мы на пути домой в маршрутке разговорились с женщиной, которая уже пятый год участвует в паломничестве, и она сказала, что такого рассказа, как у нас, она никогда не слышала.

Гордиться, честно сказать, тут нечему. Парадоксальность и абсурд.

Мы с Вадиком уже третий год пытаемся договориться, чтобы пройти его целиком, а внутри меня зреет рассказ про Николая Угодника, к которому я теперь серьёзно молюсь и благодарю за то, что его молитвами я оказался в том крестном ходе, и это был важный рубильник моей внутренней веры.

А монах тот, думаю, до сих пор ежегодно ходит.

И в отличие от нас не размышляет, надо ему это или нет.

И вот ведь часто нас предупреждают о неписанных законах и истинах, и часто мы стараемся сами себя в этом перехитрить, обогнать их с разных сторон. История видывала разных удальцов, да только путь у нас у всех один и на него всегда, абсолютно всегда можно вернуться, как бы мы порой ни блудили в попытках лихо оседлать прописные истины.

До встречи, друзья, на тропе.

С миром.

И без злобы дня!