Все мы больше, чем просто кейсы

Я как будто хуже помогала: что происходит, когда психологу самому становится тяжело.

Помогающие специалисты привыкли быть теми, кто выдерживает чужие трудности. Но что делать, если в собственной жизни происходит что-то серьёзное — и вдруг становится трудно сопереживать тем, кто приходит за помощью.

Я начинаю рассказывать эту историю немного неловко. Она не очень позитивная, хотя в конце из неё, наверное, можно выжать что-то жизнеутверждающее.

Несколько месяцев назад из-за личных обстоятельств мне стало трудно с тем вниманием и чувствительностью, с которыми я обычно отношусь к историям клиентов.

Я продолжала работать. Консультировала, вела группы — в общем, делала всё то же самое, что и раньше. Если посмотреть со стороны, наверное, ничего особенно не изменилось.

Но внутри я заметила странную вещь: мне стало тяжело по-настоящему включаться в истории людей. Мне было трудно искренне им сочувствовать. И в какой-то момент появилось ощущение, что из-за этого я как будто хуже помогаю.

Я не перестала слушать клиентов и не перестала работать. Дело было не в этом. Скорее, между мной и человеком появилась дистанция. Я как будто начала ставить между нами невидимую стену: история клиента оставалась его историей, но я старалась не подпускать её слишком близко.

Раньше мне было проще почувствовать к человеку расположение, испытать какие-то добрые, тёплые эмоции. А теперь это давалось тяжело. И я довольно быстро заметила связь — у меня самой в жизни происходили серьёзные вещи. Причём внешне это могло быть вообще незаметно. Я продолжала ходить на работу, у меня были силы вставать утром, проводить консультации, вести группы. Но то, что происходит с человеком в личной жизни, не исчезает только потому, что он пришёл на работу, это влияет и на неё тоже.

Для меня это оказалось особенно заметно именно в работе психолога в НКО. Возможно, у социальных работников профессиональная дистанция устроена немного иначе. Но мне, как человеку, который постоянно работает с чужими переживаниями, стало трудно оставаться по-настоящему включённой. И я поняла, что это проблема.

Я работаю с людьми, которые приходят в фонд «Гуманитарное действие» за конкретной помощью. И у многих из них уже есть уязвимость, с которой они живут каждый день. Например, человек с ВИЧ может скрывать свой статус. Вместе с этим появляются тревога, страх, постоянные мысли о том, кому можно рассказать, а кому нельзя. Люди из других уязвимых групп могут сталкиваться с очень сильной дискриминацией. Это нельзя просто вычеркнуть из разговора и сказать: «Так, теперь у нас есть конкретная проблема, давайте её решим». Потому что проблема никогда не существует отдельно от человека.

Когда работаешь с такими историями, приходится держать в голове весь контекст жизни человека. И здесь, как мне кажется, особенно важно уметь не только профессионально разобраться в ситуации, но и по-человечески ей сопереживать. Потому что иначе происходит довольно неприятная вещь — человек постепенно превращается в кейс: есть его проблема, есть инструменты, которыми мы можем воспользоваться, есть задача, которую надо решить и вроде бы всё правильно. Только самого человека за этим становится не видно. А для меня это уже не просто вопрос эффективности. Это просто нечестно, потому что все мы больше, чем просто кейс.

Есть довольно распространённое представление о помогающем специалисте: он должен уметь выдерживать чужие эмоции, потому что это его работа. И в этом есть правда. Мы действительно учимся держать профессиональные границы и не растворяться в историях клиентов. Но я всё больше думаю о другой стороне этой границы. Что происходит, если специалисту самому сейчас плохо? Не настолько плохо, чтобы он перестал выходить на работу. Не настолько, чтобы окружающие заметили что-то очевидное. Просто в какой-то момент оказывается, что на чужую боль больше не остаётся прежнего количества внутреннего ресурса. И тогда можно продолжать делать свою работу по инструкции. Но уже сложнее делать её так, как хочется.

Мне кажется, в такой ситуации специалисту важно включать режим сбережения себя, пусть даже временно. Это не обязательно означает всё бросить или перестать работать. Скорее, нужно признать: сейчас я не могу требовать от себя прежнего уровня включённости и чуткости.

Если дать себе возможность восстановиться, есть шанс быстрее вернуться в то состояние, в котором ты снова можешь быть рядом с другим человеком по-настоящему, а не просто профессионально выполнять свою функцию.

Я понимаю, что с этим можно не согласиться. Например, другие психологи могут работать по-другому и иначе выстраивать эту дистанцию. Я не претендую на универсальное правило. Это мой опыт последних месяцев и то, к чему я пришла, наблюдая за собой. Но мне кажется важным хотя бы разрешить себе об этом говорить.

В благотворительности много историй о тех, кому помогают. Мы рассказываем о людях, которые обращаются в фонды, о сложных обстоятельствах, диагнозах, дискриминации, кризисах и о том, как помощь меняет жизнь. Но гораздо реже мы говорим о тех, кто эту помощь оказывает. Хотя они (мы) — тоже люди.

У нас тоже может быть сложный период. Мы тоже можем устать, отдалиться, временно потерять способность сопереживать так, как раньше. И, возможно, признать это — не значит стать хуже специалистом, а наоборот. Иногда, чтобы снова увидеть в другом человеке человека, сначала приходится немного позаботиться о себе. Потому что иначе очень легко увидеть перед собой только очередной кейс.