Рекомендую фильм «Вот это драма!»

9 апреля на экраны вышла новая лента норвежца Кристоффера Боргли. Для него это вторая работа в рамках голливудской индустрии, и здесь он вновь затевает сложный, дискомфортный разговор, безжалостно препарируя и деконструируя жанр романтической комедии.

В шумном бостонском кафе Чарли (Роберт Паттинсон) мгновенно влюбляется в Эмму (Зендея), тихо читающую роман у окна. Просканировав краткое содержание книги в телефоне, он подходит к ней со спины, разыгрывая восторженного интеллектуала, — но ответом ему служит абсолютная тишина. Чарли еще не знает, что Эмма просто не способна его услышать: она глуха на правое ухо, а левое заткнуто наушником. Из этой первоначальной неловкости рождается их первый диалог, когда Эмма, одарив его всепрощающей улыбкой, предлагает: «Может, начнем сначала?».

Эта фраза станет смыслообразующим лейтмотивом картины — своеобразной ролевой игрой, которая то спасает главных героев, то ломает их об колено. Говорить об этом фильме, избегая спойлеров неправильно по отношению как к зрителям, так и создателям. Если вы готовы подвергнуть собственную эмпатию жесткой проверке, или просто полюбоваться глянцевым дуэтом Паттинсона и Зендеи, то обязательно смотрите это кино, но будьте готовы к серьезным вопросам. Ниже начинается рассуждение со спойлерами.

Рекламная кампания «A24» выстраивалась с дьявольским изяществом, намеренно продавая зрителю фальшивку. Лучезарные свадебные постеры обещали классический эскапизм, хотя имя студии и Боргли недвусмысленно намекали на подвох. Режиссер выбирает столь радикальный поворот сюжета, что картина мгновенно перерастает рамки разговора о любви (хотя любовь остается центром этой истории), превращаясь в тяжеловесное и бескомпромиссное высказывание о патологиях современной Америки.

За предсвадебной дегустацией меню собираются четверо: Чарли, Эмма и их женатые друзья — Рэйчел и Майк. Невинная застольная игра в «самый ужасный поступок» быстро перерастает в сеанс социального стриптиза. Майк признается, что в колледже прикрылся своей девушкой от напавшей собаки; Рэйчел вспоминает, как заперла мальчика с особенностями развития в шкафу заброшенного дома на всю ночь. Чарли пытается свести все к шутке, но Эмма, убаюканная ложным чувством безопасности, признается: в пятнадцать лет она планировала устроить в своей школе массовый расстрел.

Это удар под дых, парализующий и героев, и зрительный зал. Реакция Рэйчел — чья кузина осталась инвалидом после подобной трагедии — запускает цепную реакцию, превращая фильм в полифоническое исследование лицемерия, расовой слепоты и пределов человеческого понимания.

Выбор «школьного шутинга» как точки невозврата — провокация высочайшего регистра. История кино знает немало примеров, когда взгляд чужака, европейского визионера, вскрывал американские гнойники точнее, чем это делали местные авторы. Как Вим Вендерс в картине «Париж, Техас» демифологизировал американские просторы, а Микеланджело Антониони в фильме «Забриски Пойнт» зафиксировал экзистенциальный крах консьюмеризма, так и Боргли препарирует культуру двойных стандартов нового поколения и культуры отмены. Через истерику Рэйчел режиссер обнажает мягкий, либеральный расизм: Эмма, темнокожая, хоть она и происходит из привилегированной семьи торговца оружием, это ее не спасает от расовых предрассудков «прогресивной» Рэйчел. Она бросает фразу, что ее муж Майк (тоже темнокожий) «вырос среди оружия, и до ужаса боится его и он не стал таким», на что Майк вынужден напомнить, что никогда не жил в подобной среде и не боится оружия. Это блестящая фиксация системного лицемерия: Рэйчел, чей собственный юношеский поступок мог привести к смерти ребенка, отказывает Эмме в праве на искупление, потому что преступление Эммы — пусть и не совершенное — нарушает табу иного порядка.

Поступок, задуманный юной Эммой, чудовищен, но режиссер заставляет нас смотреть в корень этой тьмы. Пустой дом, доступ к оружию отца, школьная травля, абсолютное одиночество. Боргли показывает, как легко сломанный подросток поддается любой радикальной идее, дающей иллюзию контроля. Но после того как в местном торговом центре действительно происходит стрельба, унесшая жизнь ученика ее школы, она погружается в траур. И именно в этой коллективной терапии Эмма наконец находит то, чего искала, — общность. Она примыкает к движению против оружия. Человек, стоявший в миллиметре от массового убийства, спасается лишь потому, что социум вовремя предложил ему другой паттерн интеграции.

Первая половина ленты заставляет нас смотреть на мир влюбленными глазами Чарли. Зендея здесь ослепительна; ее магнетизм подавляет, каждое появление в кадре подчиняет себе пространство. Чарли — неловкий, добродушный, слегка инфантильный — очарован этой идеальной конструкцией. Но признание Эммы запускает процесс распада, и вместе с психикой Чарли разрушается сама ткань фильма. Боргли отказывается от линейного повествования: субъективная оптика сводит нас с ума. В какие-то моменты рядом с Чарли вдруг материализуется не взрослая невеста, а пятнадцатилетняя девочка с винтовкой в руках. Границы между ложными воспоминаниями, паранойей и реальностью стираются — мы оказываемся в ловушке сознания человека, обнаружившего монстра в той, кого он боготворит.

Это ощущение распада виртуозно поддерживается звуковым ландшафтом и саундтреком Дэниела Пембертона. Глухота Эммы перестает быть просто физиологической деталью, превращаясь в инструмент внутрикадрового монтажа: звук регулярно проваливается в вату, отрезая нас от реальности. Пембертон же берет за основу классические романтические духовые и искажает их, создавая параноидальную, тягучую симфонию, которая удушает своей непредсказуемостью.

Путь к алтарю вымощен чередой мучительных социальных столкновений. Особенно выделяется встреча с коллегой Чарли, Мишей (в блистательном исполнении Хейли Бентон Гейтс) где Чарли практически изменяет Эмме с ней. Сама свадьба решена в лучших традициях скандинавских «празднеств из ада» — на ум неизбежно приходит «Торжество» Томаса Винтерберга. Боргли с наслаждением вскрывает перформативную пустоту социальных ритуалов, превращая буржуазное торжество в сцену неминуемой казни.

Но фундамент картины — это, безусловно, разговор о природе любви. У Боргли (и в этом он неожиданно близок к Трюффо) любить — значит понимать. Понимать так глубоко и тотально, что отказ от этого понимания равносилен внутренней смерти.

Чарли проходит крестный путь, пытаясь найти в окружающих хотя бы каплю оправдания для Эммы, чтобы найти повод остаться. Но он сталкивается лишь с глухой стеной чужих субъективных моралей, которые претендуют на объективность. Осознав, что общество не способно на милосердие, Чарли решается на акт высшего духовного слияния. Он искусственно ставит себя в положение изгоя, совершая социальное самоубийство на собственной свадьбе. Когда напряжение грозит уничтожить Эмму, Чарли абсорбирует весь яд толпы, превращаясь в клоуна, неудачника и главного злодея вечера. Он принимает огонь на себя. Теперь они равны.

Мы живем в стерильную эпоху культуры отмены, где худший момент человеческой жизни навсегда определяет его суть. Боргли яростно бунтует против этой парадигмы. Мораль текуча, и лишать человека права на эволюцию — значит отрицать саму суть гуманизма. Чарли учится любить по-настоящему: через пот, ужас и отказ сдаваться. В финале брачной ночи, избитый чужим презрением, он остается один и включает песню, которую Эмма включала, что бы побесить его. Теперь он — на стороне проигравших, и слова обретают буквальный смысл: не сдавайся, не сдавайся, не сдавайся и Чарли пускается в танец.

Завершающая сцена в дешевой забегаловке закольцовывает эту историю. Эмма заходит и идет к кассе. Чарли говорит «Привет», но она вновь не слышит его. Она делает заказ и подходит к нему, а затем спрашивает: «Можно подсесть?», они неловко молчат, Чарли пытается извинится, но Эмма спрашивает как его зовут. «Может, начнем сначала?» — игра началась в очередной раз, но сейчас это не флирт, а полный перезапуск. Пройдя через чистилище, познав обоюдную тьму, они получают шанс на подлинную близость. Боргли оставляет нас с го

Сюжет: 5 из 5 баллов
Игра актеров: 5 из 5 баллов
Зрелищность: 5 из 5 баллов