«Это как собрать пазл»: как я узнала, что меня удочерили в детстве, и нашла родного брата

Подозрения, что я выросла в приемной семье, терзали меня с детства, но правда открылась только в студенческие годы.

О том, что меня удочерили, уже после смерти неродной мамы рассказала крестная. Несмотря на то что я об этом догадывалась, все равно тяжело переживала такую новость. Но со временем правда улеглась в моей голове, и теперь я даже рада, что все открылось: стало понятно, кто я и откуда. Расскажу, как все было.

Из раннего детства я помню немного. Например, какие-то разрозненные обрывки из разговоров с родителями и как я сижу под елкой. Из более осознанного возраста воспоминаний больше: в памяти отложилось, как я ездила в детские лагеря и на дачу.

Мы жили в небольшом городе Псковской области под названием Дно и периодически ездили в деревню Подосьё. Там жила бабушка Тоня — папина мама. Она держала большое хозяйство: коров, коней, овец и кур, огород. Я с сестрой, которую взяли под опеку, когда мне было шесть лет, играла там с детьми крестной — у нее было два сына. Еще в деревню приезжала семья из Санкт-Петербурга, и там тоже был мой сверстник. Мы всей толпой развлекались: лазили по деревьям, строили шалаши, ходили на речку.

Я была приучена к труду: сажала и собирала картошку, поливала растения, чистила ковер. У меня был свой конь по кличке Герой, который помогал родителям пахать огород. Пасти коров не доводилось, но мы с сестрой активно участвовали в заготовке сена.

Помню и непростую атмосферу, в которой росла. Мы не были дружной семьей, и я не могла в любой момент прийти со своими проблемами к маме. Но я запомнила, как однажды она держала меня на руках и жалела: сестра разбила мне нос во время игры. Тогда мне было лет семь-восемь.

А как-то к нам в гости пришла крестная, и мне так захотелось пообниматься, что я села к ней на колени. Она начала меня целовать, а мама сказала: «Почему она к тебе идет, а ко мне нет?»

Родители относились так не только ко мне, но и к сестре. Ее взяли из детского дома Санкт-Петербурга, причем совершенно внезапно для меня. Сначала ее привозили к нам в гости, а потом сказали: «Это теперь твоя сестра, она будет с нами жить». Я удивилась, но отнеслась к этому равнодушно. Еще у мамы был старший сын от первого брака, но я на 14 лет младше его, и мы толком не жили вместе.

С одной стороны, все было нормально: мы ездили за город, общались с бабушками-дедушками. С другой — в семье постоянно царило напряжение. Сначала мне казалось, что так у всех, но ближе к подростковому возрасту я стала ходить в гости и увидела, что в семье моей подруги все устроено иначе. Например, у нас было принято повышать голос, а там — нет.

Когда мама неожиданно заговорила со мной на тему полового воспитания, мне ужасно не хотелось обсуждать с ней такие вопросы. Между нами не было близости.

Еще в детстве мне казалось, что что-то не то. Помню, как мама переодевалась и я увидела у нее шрам от кесарева сечения. Спросила: «Этот шрам от моего рождения?» А она ответила как-то неуверенно и растерянно: «Да-да».

Или другой пример. Мы сидели в поликлинике, и я, как, наверное, многие дети, листала свою карточку и все не могла найти сведения о первых месяцах жизни. В других медкартах есть информация о времени рождения, весе и росте. А в моей первые записи появились в три или четыре месяца. Я спросила маму, почему так, и получила невнятный ответ, что данные потерялись. Больше я ничего не стала спрашивать, потому что я была уверена: вразумительного объяснения не услышу.

Еще я пыталась понять, на кого похожа. У мамы рост около 180 см, точеная фигура, совсем другие черты лица. Когда мы вместе мылись в бане, я все думала, почему я не такая. Смотрела на папу, бабушек, но тоже не могла найти общие черты. На мои вопросы родители отвечали, что я похожа на прабабушку. Но я была на кладбище, видела ее фотографию и тоже не узнавала в ней себя.

В музыкальной школе ко мне однажды подошел мальчик со словами: «Ты знаешь, что ты не родная дочка?» Я спросила, почему он так говорит. Сказала, что он, наверное, путает меня с сестрой. Но осадок остался. После этого случая что-то в том духе я слышала еще не раз. Но родители в один голос заявляли: «Да что ты слушаешь? Глупости говорят!»

И еще один эпизод. В подростковом возрасте я лежала в больнице, кажется, из-за воспаления легких и бегала с другими детьми по коридору. Как-то раз уборщица закричала мне вслед: «Да ты вообще приемная!» После этого я долго лежала в палате и плакала, а потом подошла к медсестре и спросила: «Почему многие говорят, что я приемный ребенок? Вы ничего про это не знаете?» Медсестра была не в курсе.

Когда меня выписали и я вернулась домой, мама мыла пол. Я стояла позади нее и хотела узнать напрямую, родная ли я им, но не смогла: будто была парализована от страха. Наконец, она повернулась и спросила, чего я хочу. Я ответила: «Ничего», — и ушла.

В 14 лет настала пора получать паспорт, и в графе «Город рождения» стоял Калинин, Тверская область. Напомню, что мы жили в Псковской области. Я спросила у родителей, как так вышло. Мама ответила, что в момент моего рождения роддома в нашем городе были закрыты. Я представила, как женщина на последнем сроке беременности едет на поезде в Тверь, чтобы родить, и это показалось мне очень странным. Но дальше расспрашивать я не стала.

Вечные нестыковки и невнятные ответы подпитывали чувство недоверия и тревожность. Но я была готова закрывать на все глаза и не верить в то, о чем говорят люди.

Когда я училась в университете где-то на третьем курсе, у мамы диагностировали рак, и после полутора лет болезни она скончалась. Я периодически навещала папу.

Однажды мы поехали в гости к крестной. Был либо февраль, либо март, потому что на улице лежал снег. Посидели, поговорили, и папа пошел прогревать машину. Тут крестная вдруг сказала: «Все, я больше не могу молчать!» Муж начал ее останавливать, а я сидела и понимала, к чему она ведет. И она действительно сказала, что меня удочерили.

Я услышала то, что боялась услышать всю жизнь. И не так я себе представляла этот разговор. После смерти мамы мне и без того было тяжело. Я спустилась вниз, села в машину, отвернулась и заплакала навзрыд. Не могла ни смотреть на папу, ни разговаривать с ним. А он не умел спрашивать и проявлять эмпатию, просто вел машину и посматривал на меня.

Когда мы приехали домой, у меня случилась истерика. Я позвонила брату и спросила: «Я что, не твоя сестра? Мне тетя Валя рассказала». Он ответил: «Что за ерунду ты говоришь? Ты меня теперь меньше любить будешь? Успокойся, какая разница!»

Я хотела поговорить с мамиными подругами, чтобы хоть что-то узнать. Одна из них приехала ко мне с корпоратива. Сказала, что да, это правда, но подробностей не знает. А я не понимала, что теперь делать.

Я предполагала, что меня удочерили в Твери. Это подтвердила и крестная, и подруга мамы. Несколько раз звонила в тверской загс, соцзащиту, пытаясь найти какую-то ниточку, которая могла бы вывести меня на кровных родственников. Все вокруг твердили, что мне ни к чему их искать.

Чаще всего я слышала: «Да какая разница, кто родил? Главное же, кто воспитал!» Но я считаю, что происхождение — это ответ на вопрос «Кто я?». Я же не Лунтик, который упал с неба и жил всю жизнь со шмелем. Кстати, даже Лунтик нашел свою маму и узнал, на кого он похож. Это абсолютно нормальное желание любого взрослого человека — обрести идентичность.

Через какое-то время я поняла, что мои поиски ни к чему не приводят, и забросила их. Тогда я находилась в Санкт-Петербурге. В преддверии 29-летия сидела в кафе на Васильевском острове и думала: зачем мне дальше жить? Очень хотелось во всем разобраться, а как — непонятно. Я размышляла об этом, а параллельно работала и по делу зашла на страницу одной девушки в соцсетях. Увидела, что она тоже приемная, и у нее в профиле очень много информации о том, как она искала биологическую мать. В одном из постов она предлагала писать ей, если кто-то пережил подобное.

Так я познакомилась с Ольгой Шестаковой, у которой был центр помощи взрослым усыновленным. Мы созвонились, и она объяснила, как начать поиски. Сказала, что сначала мне надо поговорить с папой. Я очень хотела избежать этого разговора, потому что у нас не было доверительных отношений, но Ольга ответила, что это очень важно.

Я позвонила папе и прямо по телефону объяснила, что знаю обо всем уже давно и хочу найти биологических родственников, чтобы понять, кто я, увидеть, на кого похожа. Папа согласился поговорить, если я приеду.

Далее начали разворачиваться интересные события. Пока я ехала к папе, в поезде познакомилась с адвокатом. Мы разговорились, и он сказал, чтобы я записала номер его телефона. Я ответила: «У меня нет денег. Я знаю, сколько стоят адвокатские услуги». А он добавил: «Не надо. Просто по мере возможности оплатите билеты, бензин, если потребуется куда-то поехать. Я вам помогу».

Мы с папой поговорили, написали заявления в загс, чтобы получить повторное свидетельство об удочерении, и я вернулась домой в Петербург.

Через две недели пришло свидетельство об удочерении. Когда папа мне позвонил, я шла по Невскому проспекту. Он зачитал: «Орлова Вера Игоревна, 14 августа». И я поняла, что Орлова Вера Игоревна — это я, потому что в свидетельстве об удочерении первыми пишутся данные ребенка. И также я осознала, что родилась не 2 ноября, как было записано в паспорте, а 14 августа.

Спросила папу: «Зачем вы поменяли дату рождения?» Он ответил, что они удочерили меня плюс-минус в это время и вписали меня в один день с сыном мамы от первого брака, он родился 2 ноября.

Я и сейчас думаю, что менять ребенку фамилию, имя, отчество при усыновлении — это нормально. Люди и сами иногда меняют их себе. Но мне кажется важным знать точную дату рождения. Я была в шоке оттого, что мне ее тоже поменяли. Я положила трубку и пошла к подруге. Весь вечер сидела у нее, плакала и спрашивала: «Настя, зачем они так сделали? Зачем это все было скрывать? Мне ничего не понятно, мне так больно». Мы слушали с ней песню «Салют, Вера!», я пела и плакала.

Я взяла пример с Ольги Шестаковой и тоже начала делиться своей историей в соцсетях. Вскоре со мной связался телеканал «Пятница» с проектом «Зов крови», где героям как раз помогали найти биологических родственников. Я прошла собеседование, и редактор занялся моей историей.

В один прекрасный день в компании редактора «Пятницы» и знакомого адвоката мы поехали в Тверь. Не помню как, но к тому времени нам уже удалось узнать роддом, где я родилась. Мы заехали туда и поговорили с главврачом. Я опять услышала череду вопросов о том, зачем мне знать информацию о кровных родителях.

Потом мы поехали в соцзащиту и там встретили сотрудницу, с которой я уже общалась по телефону. У нее был последний рабочий день перед отпуском, и она собиралась домой, но все же поговорила с нами. Помог какой-то звонок из Москвы. Не знаю, от кого он был, но после него в соцзащите нам дали прочитать отказную, где были указаны фамилия, имя, отчество моей кровной мамы. Причина отказа шаблонная: в связи с тяжелыми обстоятельствами.

Через какое-то время одна из редакторов телеканала написала, что моя родная мама давно умерла и поэтому история не подходит для выпуска. Добавила, что не должна это делать, но хочет помочь мне. И она действительно помогла мне найти брата Максима.

Сначала ему написал адвокат и рассказал мою историю. А потом мы созвонились, и я узнала, что Максим появился на свет уже после моего рождения. Мама немного говорила ему обо мне, но, видимо, в далеком детстве, потому что воспоминания были слишком смутными.

Максим выслал мне фотографию мамы, и я поняла, на кого похожа. Быть причастным к семье, к какому-то биологическому роду — это очень важно, это как собрать пазл.

По видеосвязи я познакомила Максима с папой и нормализовала тему в кругу семьи. С братом мы общаемся по сей день.

Было ли неприятно папе оттого, что я захотела найти кровных родственников? Наверное. Но в то же время было очень неприятно и мне. Тайна, которую скрывали от меня, разъединяла нас, взращивала напряжение в семье. Но я рада, что, когда все прояснилось, отношения с папой не ухудшились. Более того, они вообще не изменились. Все-таки привязанность к людям не растворяется.

К сожалению, папа умер в январе 2025 года.

Сейчас я отмечаю только свой настоящий день рождения — 14 августа.

Правда о том, что я приемный ребенок, круто поменяла мои личные ориентиры. Когда я начала говорить об этом в соцсетях, столкнулась с огромным количеством негатива. Мне писали проклятия, желали смерти и обвиняли в неблагодарности. Но были и те, кто делился в личке похожими историями.

Я поняла, что мест, где можно открыто обсуждать эту тему, как будто нет. Вряд ли такого человека поймут близкие. Скорее всего, начнут говорить: «Зачем тебе это? Тебя же бросили». Так мне пришла в голову мысль создать группу взрослых усыновленных, чтобы все желающие могли приходить и делиться своими историями. Потом стали подтягиваться приемные родители, которые хотели понять, как сказать ребенку правду и надо ли это делать. Это закрытый телеграм-канал «Усыновлен»: чтобы туда попасть, нужно написать мне, к примеру, во «Вконтакте» и попросить ссылку для вступления.

Когда наше сообщество разрослось, я сделала еще маленькую терапевтическую группу «Я есть» и веду ее — у меня есть образование психолога. Мы работаем с эмоциями, пониманием того, почему все произошло именно так. На мой взгляд, уже взрослым узнать, что тебя воспитали в приемной семье, — это довольно-таки травмирующее событие. В детстве пережить такую правду легче.

Меня периодически просят поделиться своей историей в СМИ, и я с радостью ее рассказываю, потому что считаю важным нормализовать эту тему в обществе. Показать, что не страшно быть усыновленным, как и не стыдно быть приемным родителем или ребенком.

Тем, кто оказался в подобной ситуации: советую сначала решить для себя, точно ли вам нужна правда. Если да, начните с разговора с приемными родителями. В поисках как минимум потребуется их письменное разрешение на раскрытие тайны усыновления.

Отличный инструмент — телешоу. Я понимаю, что не каждый человек захочет сниматься в передаче, но СМИ круто работают как поисковики.