«Это словно служба экстренной помощи»: как моя собака помо­гает мне бороться с ПТСР

Я из США. Мое детство было наполнено нестабильностью и сложностями из-за нелеченных травм у членов семьи.

У мамы и дедушки был ПТСР  . Во взрослом возрасте меня обвинили в мошенничестве и затаскали по судам, а позже изнасиловал начальник. Из-за этого у меня тоже развился ПТСР и другие проблемы со здоровьем.

Я начала заниматься с психологом, психиатром и обучила свою собаку для помощи. Расскажу про свой ПТСР, как я с ним боролась и как животное помогает мне с симптомами расстройства. Этот текст — перевод моего интервью с английского.

Я родилась в столице США, городе Вашингтон, в семье офицера военно-морских войск. После его демобилизации мы переехали в Калифорнию. У мамы — тяжелая поколенческая травма  : ее мать умерла от рака, когда ей было восемь, потом была жестокая мачеха. Дедушка был ветераном Второй мировой войны: летал с разведкой над Европой и показывал, куда сбрасывать бомбы.

После войны он стал инженером, но потом потерял работу. Он тяжело это переживал, ему диагностировали депрессию и ПТСР и назначили антидепрессанты. Через некоторое время он позвонил моей маме и попросил отвезти к врачу, потому что плохо себя чувствовал. Вечером нужный специалист не работал, поэтому мама пообещала сделать это утром. Но ночью дедушка покончил с собой  . Мама винила в этом себя и врачей за назначение препарата.

В семье было 13 детей, восемь из них — несовершеннолетние. Забота о них легла на плечи мамы, как самой старшей: ей было чуть за двадцать. Она фактически вырастила своих братьев и сестер. Это было тяжело и не обошлось без трудностей. Так, один брат был связан с наркоторговлей, и мама долгое время не знала, где он, пока не увидела некролог. А мамина близняшка с шизофренией ушла в монастырь.

К моменту, когда родились мы с братом, мама уже многое пережила. У нее случались вспышки гнева, она испытывала трудности с контролем эмоций, ей снились кошмары. Я предполагаю, что у нее ПТСР, но его не диагностировали: мама не обращалась за медицинской помощью, потому что винила врачей в смерти родителей.

Это влияло и на меня: у меня была в детстве астма и я часто болела, но мама никогда не водила меня в больницу. На какое-то время я потеряла слух в одном ухе из-за высокой температуры, но даже тогда она не позвонила в скорую. К тому же меня ни разу не вакцинировали — я переболела ветрянкой, коклюшем и корью. Это было тяжело, и у меня до сих пор проблемы с легкими.

Сейчас я понимаю: многое из того, что происходило с мамой, было не особенностями характера, а последствиями пережитой травмы. Не осуждаю ее, поскольку даже не могу представить, через что ей пришлось пройти.

В 22 года, после окончания колледжа, я поступила на факультет лингвистики в Калифорнийский университет в Санта-Крузе — государственный вуз, куда сложно попасть. В то же время работала в большом универмаге, где получила производственную травму. Я забежала в закрывающийся лифт, но его двери не отскочили, а повредили мне плечо. Я обратилась в страховую компанию, и мне оплатили лечение.

Спустя 2,5 года после окончания бакалавриата я переехала в город Монтерей, где поступила на магистратуру в Миддлберийский институт международных исследований. Уже там получила повестку в суд: меня обвинили в страховом мошенничестве. Это тяжкое преступление — мне грозило до пяти лет лишения свободы и штраф в размере 50 000 $⁣ (3 862 453 ₽)  . Я была в шоке, поскольку не симулировала травму. Я до сих пор не понимаю, почему ко мне возникли подозрения, ведь у меня никогда не было никаких правонарушений, даже штрафа за парковку.

На суды приходилось ездить каждые три месяца, они проходили по месту совершения предполагаемого преступления — дорога занимала по пять часов в одну сторону. Помимо этого я много времени тратила на подготовку к заседаниям и общение с адвокатом.

Параллельно шла тяжелая учеба. Нам разрешали пропустить до двух занятий, если не было психического или физического заболевания, требующего лечения. Я рассказала профессорам о судебной тяжбе, и мне дали неограниченные отсрочки по сдаче работ. Один преподаватель даже сказал: «Слушай, я обязан сдать оценки 12 декабря. Принеси работу до 22:30, чтобы я успел проверить ее к полуночи». Я бы не смогла закончить магистратуру без этой поддержки.

В то время из-за судов я начала постоянно болеть  , меня рвало  , случались панические атаки  . Однажды я попала в больницу с подозрением на инсульт: все тело онемело из-за сильной гипервентиляции  .

В итоге я уволила его и наняла другого. Заседания суда шли девять месяцев. В июле 2017 года дело закрыли и меня оправдали. Я потратила на судебные издержки больше 14 000 $⁣ (1 081 486 ₽) без учета транспортных расходов. К сожалению, не могу возместить понесенный ущерб, поскольку в США существует так называемый суверенный иммунитет. Это принцип права, который защищает государство от судебных исков без его согласия.

Несмотря на то, что суд закончился в мою пользу, состояние здоровья ухудшилось. Я больше не могла спать, мне снились кошмары о тюрьме. Я снова попала в больницу из-за полного онемения тела. Тогда мне впервые сказали, что мои симптомы похожи на тяжелую форму ПТСР, и посоветовали обратиться к психотерапевту.

В университете предлагали хорошие бесплатные сессии, поскольку это дорогой вуз — я заплатила за обучение 100 000 $⁣ (7 675 049 ₽). Я посещала психотерапевта еженедельно до конца учебы — почти год. Она поставила мне диагноз ПТСР и уговорила обратиться к психиатру для медикаментозной терапии. Специалист научила меня самой мысли, что я нуждаюсь в помощи.

После учебы я преподавала дипломатам из Китая, Японии и Тайваня, но затем лишилась работы из-за прихода Дональда Трампа к власти: он отобрал визы у многих моих студентов. В 2018 я устроилась координатором аварийных ситуаций в Applied Materials. В компании работали со смертельно опасными химикатами, и в случае утечки нужно было срочно обнаружить причину — для этого и нужна была моя команда.

Я была единственной женщиной во всем здании, кроме бабушки на ресепшене. Один из руководителей называл себя королем и носил корону, фотографировал женские ягодицы и показывал снимки коллегам. Он периодически занимался харассментом и манипулировал мною. Другой сотрудник «шутил» иначе: во время тревоги, когда я бежала к аварийному оборудованию, тыкал мне в ягодицы рацией с антенной.

Однажды первый зашел в кабинет, где была я и другие коллеги, выгнал всех из офиса и изнасиловал меня. Я просто замерла в тот момент и ничего не смогла сделать.

Тогда от меня ушел парень, поскольку посчитал это изменой. Я тоже долгое время винила себя в произошедшем. Позже помог терапевт, который проговорил очевидное: изнасилование — это про власть, а не про секс.

Я сразу же пожаловалась на начальника, и началось разбирательство. На это время я взяла оплачиваемый отпуск на месяц, а после из-за коронавирусной пандемии работала из дома. Добилась, чтобы мне предоставили оплачиваемую терапию с психологом компании.

Во время расследования у меня случился эмоциональный откат, ведь я уже была травмирована. Допросы вели пристрастно — вероятно, у коллег не было подготовки для работы с травмированными людьми. Некоторые вопросы вызывали у меня панику — например: «Почему вы просто не заявили в полицию?» Я так много плакала, что допросы длились несколько часов — однажды даже больше шести.

В итоге насильника и позволявшего себе неуместные шутки сотрудника уволили. Я проработала в этой компании еще два года, после чего меня уволили без причины. Через некоторое время я подала в суд за незаконное увольнение, вызванное им ухудшение здоровья и потерю дохода. Компания не хотела судиться, и мы договорились о компенсации — к сожалению, по договору не могу назвать сумму.

Этих денег было достаточно, чтобы я смогла наладить жизнь и покрыть медицинские расходы. Мне повезло, что в этот раз закон был на моей стороне. Сейчас я продолжаю терапию с тем же психотерапевтом — ее покрывает моя частная страховка.

После изнасилования мое состояние здоровья ухудшилось. С 2019 по 2024 год у меня повысилась эмоциональная реактивность  , я перестала управлять своими переживаниями. Мне было тяжело обсуждать сложные темы или воспринимать критику — тут же становилось страшно, появлялись флешбэки и тяжелые панические атаки. Могла часами плакать, или у меня начиналась гипервентиляция до потери чувствительности в теле.

Еще иногда вела себя импульсивно: лихачила за рулем, внезапно уходила посреди беседы, потому что чувствовала себя подавленной и отстраненной. Никогда не вредила окружающим, но могла что-нибудь бросить или сломать во время панических атак.

В то время я встречалась с парнем, который учился на логопеда. Он изучил критерии инвалидности и сказал, что я подхожу под них и могу претендовать на собаку-помощника. Оказалось, они доступны не только для ветеранов войны и людей с видимыми проблемами со здоровьем, но и для таких, как я, чьи трудности не заметны на первый взгляд.

У парня была аллергия на собак, поэтому я выбрала португальскую водяную породу  . Но на тот момент у Обамы было две такие собаки, поэтому порода была очень популярна и очередь на ее покупку достигала двух лет. А еще обучение обычно длится два года. Я просто не могла столько ждать!

Я написала пост в соцсети о своей ситуации, и мне ответила заводчица собак. Я связалась с ней в конце 2020, а уже в августе 2021 родились щенки. В то время я чувствовала себя особенно ужасно: начались сильные проблемы с пищеварением, и я сбросила вес до 40 кг. Из-за этого попала в больницу, где меня кормили через назогастральный зонд.

У меня уже был опыт общения с собаками. Первую купила у заводчика в 2000-х. Мне было почти десять, и я копила на нее два года: мыла машины, откладывала каждый доллар. Это была итальянская борзая: травмированная, пугливая, не доверявшая ни людям, ни другим собакам. А еще у нее был только один глаз, хотя ей было всего пять месяцев. Взрослые сомневались в таком выборе, но я ответила просто: «Это мои деньги. Я никуда не уйду без этой собаки».

Она боялась всего. Первые два года мы буквально учились жить, и только спустя это время она смогла приблизиться к другим собакам. Тогда не было интернета — я ходила в библиотеку и читала все, что находила о борзых и тревожности у собак. Я назвала ее Jolie Cœur — в переводе с французского это «счастливое сердце».

Она прожила семнадцать лет. Со временем полностью ослепла, оглохла, и у нее началась деменция. Она была моей лучшей подругой, потому что я училась на дому, и я до сих пор по ней скучаю.

После этого я сидела с собаками друзей и родственников на время их отпуска, периодически немного тренировала их и учила хорошим манерам.

В Штатах есть три способа стать владельцем собаки-помощника:

1. Купить собаку и пройти через специальные программы обучения. Их стоимость может достигать 30 000 $⁣ (2 302 490 ₽).
2. Обучить самому свое животное.
3. Получить уже обученную собаку через НКО. Но они чаще отдают предпочтение ветеранам войн с ПТСР.

У меня не было таких сбережений, и я решила обучить собаку сама — подумала, что это будет интересным опытом и укрепит нашу с ней связь. Пока лежала в больнице, глубоко погрузилась в тему дрессировки и психологии животных, смотрела много видео и курсов.

Я забрала Джо, когда ей исполнилось восемь недель. Первые две недели мы привыкали к жизни друг с другом. Затем начала учить ее базовым командам: сидеть, лежать, ждать. Когда ей поставили все прививки, стала брать ее на улицу и в пет-френдли-заведения. Учила ходить на поводке и рядом, знакомила с другими собаками.

Первый год я дрессировала ее сама, а на второй купила онлайн-курс у кинолога Сьюзан Гарретт. К тому моменту у нас с собакой возникли проблемы с командой «ко мне»: она отвлекалась на белок или запахи. И курс помог это исправить.

Собака-помощник отличается от обычных питомцев или собак эмоциональной поддержки  ​тем, что она обучена выполнять специальные задания. Расскажу о каждой команде, которую выполняет Джо, и как я ее этому натренировала.

Поднос вещей. В 2019 году я сломала ногу. Все зажило, но мозг все еще считал ее травмированной и подавал постоянные сигналы о жгучей боли — словно я вечно держала конечность во льду. Мне диагностировали рефлекторную симпатическую дистрофию — состояние, которое вызывает хроническую боль.

Тогда мне поставили имплант в спинной мозг, который заглушает боль. Пока я отходила от операции, мне было тяжело наклоняться. Поэтому я научила собаку приносить мне вещи, например носки, или доставать что-то из-под кровати. В последнее время у меня частые приступы мигрени, и Джо приносит мягкую подушку — это помогает.

Я дрессировала ее, используя метод, который называется «шейпинг», — узнала о нем благодаря Сьюзан Гарретт. Его суть в том, чтобы вознаграждать собаку вкусняшками даже за небольшие шаги к конечному результату вместо того, чтобы физически направлять ее. Так, чтобы научить Джо приносить мне носки, я разбила это на несколько этапов и на каждом хвалила ее:

1. Собака посмотрела на носки.
2. Потрогала их.
3. Подняла.
4. Сделала шаг ко мне с носком.
5. Положила мне в руку.

Как только она начала уверенно выполнять действия, я добавила словесную команду.

Поиск вещей. Из-за ПТСР становишься забывчивым, поэтому эта команда очень помогает. Я часто теряю ключи или телефон, а если не нахожу их, начинаю паниковать — ведь без мобильного не смогу позвать на помощь. Джо приносит потерянное, и это меня успокаивает.

А еще у меня есть пульт дистанционного управления от импланта, который посылает электрические импульсы при возникновении боли. Однажды я потеряла его — и у меня случилась паническая атака: замена стоит около 2 000 $⁣ (155 301 ₽). Я обучила Джо находить устройство.

Для дрессировки также использовала метод шейпинга: создавала простые тренировочные ситуации и вознаграждала Джо за поиск предметов. Со временем начала усложнять задачу и прятать вещи сначала в легкодоступные, а затем в труднодоступные места. Мы тренировались дома, на улице, в парке и в магазинах, чтобы она находила предмет где угодно и при любых обстоятельствах.

Так со временем собака поняла, что поиск и поднос вещей — часть ее работы.

Блокировка. Я испытываю стресс в общественных пространствах и очередях. По команде Джо становится «буфером» между мной и человеком спереди или сзади. Я чувствую себя безопаснее и меньше переживаю. В начале я обучила ее командам «Блокируй», чтобы Джо встала передо мной, и «Прикрой». Теперь она делает это самостоятельно, когда чувствует, что я в стрессе.

Однажды я отправилась с Джо на свидание с парнем-психологом, и мы зашли в супермаркет. Там столкнулись с женщиной, у которой была якобы собака-помощник — она бросалась на мою Джо, хотя таким животным нельзя вести себя агрессивно. Я попросила покупательницу держать своего пса подальше, но она продолжала ходить за мной и ухмыляться. Она даже специально встала рядом с нами, и ее собака зарычала на нас. Тогда я закричала на женщину.

После мы ехали в метро, и парень сказал, что моя реакция оставила у него «неприятный осадок». Я ответила, что его слова абсурдны для психолога, ведь люди с инвалидностью имеют право на защиту своих прав. Когда я попросила Джо лечь под ноги, она отказалась. Вместо этого собака встала словно буфер между мной и этим парнем и смотрела на него всю дорогу. Она почувствовала, что мне дискомфортно рядом с ним.

Терапия глубокого давления, или deep pressure therapy (DPT). Это успокаивающая техника, во время которой собака ложится на грудь или колени человека и таким образом давит на него — как утяжеленное одеяло. Это помогает регулировать работу нервной системы после стресса, тревоги и сенсорной перегрузки. Также это может облегчить симптомы панических атак, диссоциации  ​и чрезмерной стимуляции благодаря снижению частоты сердечных сокращений и артериального давления.

Для обучения Джо этой методике я также использовала шейпинг: вознаграждала ее за то, что она наступала на коврик, затем за то, что садилась на него, а после за то, что ложилась и расслаблялась. Со временем коврик стал для нее местом, где можно успокоиться.

После я садилась, клала коврик на колени и вознаграждала Джо, когда она наступала на него. Затем убрала коврик и предложила лечь прямо на колени — так она шаг за шагом начала ложиться на мои ноги или тело.

Несколько раз у меня случались флешбэки, когда я видела напоминавших моего бывшего начальника мужчин. В эти моменты Джо тыкала меня носом в руку, я находила спокойное место или шла в машину, и она проводила мне DPT. Это помогало успокоиться.

DPT — один из лучших примеров работы собаки-помощника: это не просто утешение, а отработанная медицинская процедура, которая смягчает симптомы ПТСР.

Возвращение в «здесь и сейчас». При ПТСР часто преследуют болезненные воспоминания, которые выбивают из привычной жизни. В такие моменты собака должна вернуть человека в настоящее.

От стресса я начинала чесаться и царапать себя. Чтобы приучить Джо отвлекать меня от такого поведения, я имитировала его — и давала собаке вкусняшку, когда она смотрела на меня.

Позже я захотела, чтобы Джо замечала первые признаки стресса: учащенное сердцебиение и усиленное потоотделение. Во сне я часто сильно потею, поэтому брала ночную футболку, клала ее в пакет и показывала Джо, приучая к запаху. Я поощряла собаку, когда она обнюхивала вещь, а после проявляла активность: толкала меня носом или как-то еще контактировала со мной. Так она научилась трогать меня мордой или лапой, когда я начинаю потеть.

Прерывание поведения. Я хотела приучить Джо будить меня во время кошмаров, но не стала — и так мало сплю. Зато научила вмешиваться, когда я плачу. Для этого якобы рыдала, и когда собака подходила ко мне, давала вкусняшку. Сейчас она делает это сама.

«Псевдозащита». Это необычная команда для собаки-помощника — им запрещено кусать кого-то, но они могут лаять или рычать без намерения навредить. Я обучила Джо команде «Осторожно», и она лает, когда я показываю пальцем.

Однажды ночью ко мне на заправке подошел мужчина и начал задавать странные вопросы. Я подозвала Джо, но не дала команду лая. Она села у меня между ног и посмотрела на мужчину — тогда он отстал, ведь многие не хотят иметь дело с большой черной собакой. От нападающего с пистолетом Джо не спасет, но в остальных случаях люди отступают. Я живу в пригороде, где часто случаются ограбления, и собака помогает мне чувствовать себя в безопасности.

Хотя в США собаки-помощники защищены законом, их владельцы часто сталкиваются с дискриминацией. Меня это тоже не обошло стороной. Самый неприятный случай произошел в аэропорту Вашингтона. Сотрудница отказалась пускать Джо на борт, поскольку я заранее не заполнила на нее специальную форму на сайте авиакомпании. Но она была у меня с собой, а на портале ее разрешали сдать в аэропорту.

Я говорила, что отказ пропускать нас — нарушение закона и я пойду в суд. Наконец какой-то парень накричал на персонал, и нас пропустили.

Также прохожие могут странно реагировать на собаку-помощника. Например, потрогать ее без разрешения или спросить, что со мной «не так». Бывает, говорят: «Но ты же выглядишь нормально» или «А тебе правда нужна собака-помощник?»

Иногда я игнорирую вопросы, иногда говорю: «Странно спрашивать о таком вслух». А порой пытаюсь рассказывать о собаках-помощниках, их поддержке и моем ПТСР. Многие из особенностей здоровья невидимы — например, эпилепсия, заболевания сердца, аутоиммунные болезни или даже плохое зрение, корректируемое линзами вместо очков. Не всегда заметно, с какими трудностями внутри себя борется человек.

У Джо бывают осечки — все же она живое существо. Например, однажды за мной приехали парамедики  , и она начала лаять на них. Собака была очень расстроена, что меня забирали от нее в больницу.

Во время моих госпитализаций с Джо остаются родители или друзья. Я могла бы брать ее с собой, но мне сложно ухаживать за ней в больнице, а возлагать такую ответственность на медсестер не хочу.

В США дорого содержать собаку, особенно человеку с ментальными особенностями. Для нас нет никаких финансовых льгот, а с заполнением документов на налоговые вычеты я пока не разобралась — это слишком сложно.

Надеюсь, со временем поддержки от государства будет больше.

Сейчас Джо четыре года, и три из них она работает моим помощником. Жизнь без нее и с ней — два разных мира. Благодаря собаке я могу без тревоги выходить из дома, работать, бывать в людных местах и покупать продукты, ходить в кинотеатр или на свидание с новым парнем. Благодаря Джо я съездила на конференцию через всю страну и навестила дедушку в другом городе.

Иногда, когда понимаю, что меня «накрывает», но я еще могу говорить, я зову Джо: «Помоги». Но чаще всего это не требуется: она сама реагирует на изменения в моем теле, которые сигнализируют о стрессе. Джо помогает, если у меня повышается пульс, я начинаю потеть или замираю.

Собаки-помощники не «лечат». У меня до сих пор ПТСР, я плохо сплю, испытываю проблемы с пищеварением. Джо — это словно служба экстренной помощи, которая помогает ориентироваться в этой жизни и делает ее в принципе возможной. Это словно очки: без них можно существовать, но с ними мир гораздо доступнее и безопаснее.

В 2023 я посчитала, что у меня достаточно знаний для помощи другим. Открыла компанию Happy Hearts, где учу собак-помощников для людей с физическими и ментальными особенностями. В большинстве штатов Америки не нужна государственная сертификация для работы дрессировщиком или открытия бизнеса в этой сфере. Но я постоянно учусь и совершенствую навыки.

Обучение на собаку-помощника в среднем длится два года. Не каждое животное способно пройти этот путь. Люди с ПТСР могут и сами отказаться от собаки-помощника: животное часто привлекает повышенное внимание, которого многие напротив пытаются избежать  .

Еще с животным может произойти стрессовое событие, из-за которого оно отправится на преждевременную «пенсию» и станет просто домашним питомцем. Это нормально: главное — безопасность и благополучие собаки. Так, в 2025 году соседский питбуль разорвал спину моей Джо. Я боялась, что из-за стресса она не сможет больше работать, но обошлось.

Я надеюсь, что стану больше зарабатывать и смогу передавать часть зарплаты на покупку собак-помощников для детей с ПТСР  . В США многие НКО отдают приоритет ветеранам с этим диагнозом, но мой детский опыт подсказывает: полезно помогать людям с расстройством как можно раньше.

Также я планирую больше заниматься просветительской деятельностью — например, выступать в школах и рассказывать о собаках-помощниках. Люди должны знать, как эти животные меняют жизни, и не отвлекать их от работы.