«Стараюсь не сойти с ума»: я воспитываю подростка с шизо­ти­пическим расстрой­ством

Я одна воспитываю двух сыновей. У старшего психиатрический диагноз.

Диагноз поставили в 2025 году, и это кардинально изменило нашу жизнь. Сначала я считала себя плохой матерью и во всем винила себя. Думала, что была недостаточно внимательна, когда начали появляться первые тревожные звоночки. Психотерапия помогла мне все принять и научиться совмещать работу, быт и воспитание двоих детей в новых условиях. Вот наша история.

Сын родился в результате моей первой беременности. Рожала я в Москве по ОМС, но по договоренности с акушеркой. Видимо, та решила отработать обещанную ей сумму, потому что мне вкололи кучу препаратов для стимуляции родовой деятельности. Но в конце концов сына выдавливали из живота. Еще сделали эпидуральную анестезию, которая странно сработала: с одной стороны тело мне не подчинялось, а другую я чувствовала.

Ребенок родился фиолетовый, закричал не сразу, и врачи сказали, что у него гипоксия  .

Несмотря на сложности во время родов, сын рос и развивался хорошо. С раннего возраста, уже с трех лет, занимался легкой атлетикой, карате и плаванием. В 12 лет увлекся программированием.

Примерно в 2023 году сын подвергся буллингу, но менять школу не захотел. Я подключила отдел образования района, чтобы решить проблему на уровне администрации школы, а ребенка отвела к психологу. Кажется, тогда от сына отстали и переключились на других детей в классе, которые в итоге сменили школу.

В 14 лет появились депрессивные эпизоды и тревога. Раньше я замечала, что сын слишком активен, но связывала это с блогерством — он рассказывал в соцсетях о собственной творческой реализации в музыке и видео. Если обратная связь была не такой, как он ожидал, — сильно расстраивался. Параллельно шла череда олимпиад, сын готовился к ним и успешно участвовал, занимал призовые места.

С одной стороны, его увлеченность и занятость меня радовали: ребенок не шастает по подъездам без дела, а думает о будущем. С другой — я понимала, что это чревато перегрузкой. Еще я замечала, что сын сильно выделялся среди одноклассников. Да и общение с ними у него не особо складывалось.

В 2025 году у ребенка начались навязчивые мысли. Он говорил, что кто-то про него что-то сказал, что его узнают на улице, смеются и обсуждают. Сначала я думала, что такое возможно в его возрасте. Потом вспомнила: сын стал зашторивать окна и объяснять это тем, что соседи на него смотрят. Тогда меня это насторожило, и я отправила его к тому же психологу, у которой он был два года назад в связи с буллингом. Она мне сказала, что у ребенка сильная тревога, от дальнейших консультаций сын отказался.

Через два месяца перестал спать, почти не пил и не ел. У него начались панические атаки. Я предположила, что это из-за стресса, связанного с учебой, и даже подумать не могла, что так начинаются многие психические проблемы. Сыну казалось, что с ним случится что-то плохое. Речь стала бессвязной, то есть мысли шли одна за другой, без логики повествования. Не было никакой агрессии. Со стороны все выглядело так, будто ребенок сильно чего-то боится.

Верить в то, что у него психические проблемы, не хотелось. Две недели я возила сына по врачам. Показывала неврологам, психотерапевтам, психиатрам, энерготерапевтам, даже обращалась к целителям — когда ребенок неожиданно заболевает, готов поверить во все, лишь бы это помогло. Потом сын сам попросился в психиатрическую больницу, мотивировав это тем, что там ему будет спокойнее, ведь рядом врачи.

Медики придерживались диагноза «паническое расстройство» или «тревожное расстройство», потому что для более серьезного было недостаточно проявлений: ни галлюцинаций, ни яркого бреда. А раз нет таких симптомов, то и держать в психиатрической больнице незачем.

Сын пробыл там две недели. Выписали его в приподнятом настроении, немного для него несвойственном. Постепенно становился, наоборот, апатичным и безынициативным. Частный врач мне объяснил, что в больнице подобрали неудачный коктейль из препаратов, из-за чего сын стал похож на овощ.

Психиатры рекомендовали ввести посильные физические нагрузки, кружки по интересам и нейроупражнения  , чтобы восстанавливать нейронные связи. Раньше сын занимался плаванием в спортивной школе, но пришлось ее оставить. Теперь он стал ходить в бассейн, в платную группу реабилитации. Друзья купили ему курс по клавишам в студии музыки, добыли пианино домой, чтобы каждый день он делал упражнения.

Все это стоило больших денег, и я обратилась в подростковый центр психотерапии, где дети в том числе могли ходить в бассейн и на йогу, участвовать в арт-терапии. И все по ОМС. Это что-то вроде санатория на месяц. Сын должен был там жить.

Я очень рассчитывала на это. Хотелось просто отдохнуть и выспаться, пока ребенок под присмотром, но главный психиатр центра отказалась его принять. Сказала, что туда поступают с тяжелыми депрессиями и попытками суицида, и это не лучшие примеры для ребенка. С ее слов, те занятия по интересам, которые мы самостоятельно организовали, способны помочь намного больше.

Медики в регионе от нас отмахивались, не особо вникая в ситуацию. Наконец, через три месяца мытарств частный врач посоветовал обратиться в Национальный медицинский исследовательский центр психиатрии и неврологии имени В. М. Бехтерева. За два месяца пребывания там сыну подобрали лечение, и ему стало лучше. В сентябре 2025 года его выписали уже с официальным диагнозом «шизотипическое расстройство».

Учеба. После дебюта заболевания сын не справлялся в обычной школе: внимание стало рассеянным, память ухудшилась, нарушились другие когнитивные функции. Какое-то время он вообще не учился. Я забрала документы и перевела его на семейное обучение.

Было непонятно, сможет ли он что-то усваивать, но на всякий случай я заключила договор с онлайн-школой. Решила, что пусть хотя бы попробует. Тем более он очень хотел и планировал продолжить обучение. В центре имени Бехтерева ему разрешили использовать ноутбук для учебы, и 1 сентября 2025 года начались уроки. На тот момент сын еще находился в этом центре. За образование я плачу 30 000 ₽ в месяц.

Также я наняла тьютора для сложных детей. Она же репетитор по русскому языку, иногда дает сыну задания и по математике. Ее услуги стоят 20 000 ₽ в месяц. Еще сын занимается робототехникой и изучает дроны. За эти занятия я плачу 6 000 ₽ в месяц.

Ребенок настроен сдать все четыре ОГЭ и в будущем поступить в институт.

Лечение. Первые месяцы я тратила 200 000—250 000 ₽ на врачей, препараты, пособия и реабилитацию. Сын также занимался плаванием, ходил к нейропсихологу и на психотерапию.

Я не могла работать нормально, потому что нельзя было оставить детей одних дома, а родные живут далеко. К счастью, начальница пошла навстречу и разрешила мне посещать офис один-два раза в неделю, а остальное время быть на удаленке. Когда мне надо было уехать по работе, с детьми находился кто-то из моих друзей. Через два месяца после выписки из центра имени Бехтерева состояние сына улучшилось, и я стала уезжать на работу, когда младший был дома.

Сейчас на препараты уходит 6 000 ₽ в месяц. По ОМС их выдают бесплатно только при наличии инвалидности, а ее у сына нет. Он принимает нейролептик  ​второго поколения, ноотроп  ​и витамины. Состоит на учете у государственного психиатра, плюс мы наблюдаемся у частного врача.

Трудности. Младшему сыну сейчас 12, и ему очень непросто. Я всегда старалась не обделять его вниманием, но он тоже испытал мощный стресс. За тот год, что я занималась старшим сыном, второй ребенок тотально ушел в телефон — зрение ухудшилось до −4,5  . В 2026 году начал носить ночные линзы. Они стоили 37 000 ₽, теперь я каждый месяц плачу за расходники примерно 2 000 ₽. Линзы нужно менять раз в год, так как ребенок растет. Теперь он хорошо видит, чувствует себя уверенно, продолжает заниматься спортом.

Старшему важна стабильность во всем, но жизнь состоит из стресса, а я не могу везде подстелить соломку на 100 лет вперед. Стараюсь не сойти с ума сама. Как только ребенок заболел, я сразу начала искать психологическую поддержку для себя, начиная с телефонов доверия и заканчивая центрами помощи близким людей с ментальными расстройствами. Друзья оплатили мне хороший очный курс психотерапии. Но пока я ее оставила, так как она требует времени и сил.

Когда удается, посещаю занятия йоги, цигун  , хожу в баню, смотрю фильмы. Самый лучший отдых для меня — не касаться быта какое-то время и спать.

Сейчас я работаю полный день, корректируя график под свои нужды: могу раньше уйти либо в середине недели остаться на удаленке. Сын чувствует себя лучше, психическое расстройство выражается в медлительности, погруженности в свои мысли. В быту это не особо мешает, а вот в учебе — наоборот. Он привык учиться хорошо и заниматься параллельно многими вещами. Делать это теперь стало сложнее.

У сына широкий круг интересов, связанных с музыкой и программированием. Иногда встречается с друзьями, прогуливается в парке. Но в основном отдыхает с нами в семье: мы вместе играем в настольные игры, смотрим фильмы, читаем книги, готовим, выходим в музеи, на прогулки.

Частный врач сказал, что с диагнозом сына можно полноценно жить. Главное — правильно подобрать лечение и принимать препараты. Моя задача как родителя — научить его самостоятельности в быту и помочь получить посильное образование, чтобы у него была хорошая любимая профессия. И спокойная.