«Обвиняли во лжи и желали сдохнуть»: меня изнасиловал преподаватель — и вот с чем я столк­нулась

В 2017 году меня изнасиловал преподаватель моего вуза.

Два года я почти никому об этом не рассказывала и даже не понимала, почему мне не хочется вставать по утрам и страшно ходить по улице. После решила добиться увольнения насильника и столкнулась с равнодушием окружающих и тоннами хейта в соцсетях от знакомых и незнакомцев. Этот опыт подорвал мою веру в людей, еще несколько лет я боролась с депрессией и ПТСР  .

Расскажу, как переносила последствия изнасилования и травли, что помогло справиться и как живу сейчас. А психолог проекта «ТыНеОдна»  ​Кристина Макаренкова пояснит, как опыт насилия и недоверия влияет на психику пострадавшей.

Я родилась в Иркутской области, а в 2015 году поступила в университет в крупном сибирском городе на факультет филологии. Учеба мне нравилась и хорошо давалась, я получала отличные оценки и ездила выступать на конференции.

Весной 2017 года, когда я была на втором курсе, со мной в соцсетях связался мужчина — назову его Егором. Он предложил познакомиться и погулять. Я не ответила, но позже он сказал, что преподает в моем университете, и так завязалась переписка.

Егор пригласил меня в бар — якобы там собралась компания преподавателей после конференции: он и еще несколько женщин. Их присутствие меня успокоило, но я все же спросила подругу, с которой снимала квартиру, не стремная ли это идея. Она подтвердила, что предложение звучит нормально, только попросила сообщить, куда я поеду.

В баре действительно были Егор и три преподавательницы. Первый час они общались в основном между собой, и мне стало скучно. Я собралась уходить, но Егор уговорил остаться, стал расспрашивать о моей жизни и заказывал бокал пива за бокалом. Тогда я только закончила принимать антибиотики  , но почему-то не подумала об этом и быстро почувствовала себя пьяной.

Через пару часов одна преподавательница уехала домой, и все собирались разойтись. Но Егор уломал оставшихся поехать в караоке, где пили уже крепкий алкоголь. Я понимала, что очень пьяна, и хотела домой. Преподаватель сказал, что живет по соседству, и предложил доехать вместе с одной из коллег. Когда мы сели в такси, я написала подруге, попросила встретить — и у телефона села батарейка.

В дороге мне стало плохо, меня стошнило прямо на Егора. Когда мы приехали, я поняла, что не узнаю ни дом, ни район. Преподаватель сказал, что у него две квартиры и он просто решил поехать в другую. Помню, даже тогда меня это смутило: разве на преподавательскую зарплату купишь два жилья? Я попросила его вызвать такси, но он отказал и заверил, что все будет нормально. Я уже не соображала и хотела только лечь, поспать пару часов и поехать домой.

В квартире я сразу упала на кровать, а Егор и другая преподавательница сели пить вино. Вполуха я слышала, о чем они говорят. В какой-то момент мужчина предложил ей заняться сексом, но она отказала. Вскоре девушка собралась домой и на прощание сказала: «Только с ней ничего не делай». Мне стало страшно, но я просто не могла встать, не то что добраться до дома.

Сначала Егор ходил по квартире и занимался своими делами, а после подошел и стал приставать. Я оттолкнула его и спросила, что он делает, а когда тот продолжил — начала громко орать. Он разозлился и закричал: «Ты что, больная?» — и продолжил домогаться. Мне стало жутко: я осталась наедине с мужчиной гораздо крупнее меня, еще и в невменяемом состоянии. Представила, что он сделает со мной что-то страшное, и решила: лучше перетерпеть. К сожалению, помню все происходившее — позже это снилось мне в кошмарах.

Я проснулась поздним утром и услышала, как преподаватель звонит в университет и говорит, что заболел и не придет на пары. От этого вранья стало еще более мерзко. Собралась и уехала домой. Подруга встретила меня и сразу спросила, что случилось: так плохо я выглядела. Весь день я лежала в кровати, а она заботилась и носила мне воду.

Я кратко рассказала о произошедшем, и подруга посоветовала обратиться в полицию. Но я чувствовала себя так ужасно, что не готова была никуда идти. Подумала сначала помыться, но тогда бы не осталось следов. А еще сомневалась, могу ли заявлять об изнасиловании: может, я должна была что-то сделать, хотя бы на четвереньках уползти? Я винила себя и думала, что в отделе меня тоже посчитают виноватой.

Еще два дня я отлеживалась дома, на пары пошла только на следующей неделе. Списывала временную подавленность на алкоголь — депрессант. Казалось, что я быстро пришла в норму. Последствия начали доходить до меня с опозданием.

Через месяц я проснулась и неожиданно подумала: «Зачем идти в университет? В этом нет никакого смысла». Осталась дома, хотя до этого никогда не прогуливала пары. Следующим утром опять почувствовала, что вообще не могу встать. Оба дня я спала и почти не ела — тяжело было даже глотать.

После стало совсем невыносимо. В голове не было связанных мыслей, зато потоком всплывали неприятные воспоминания из прошлого, которые провоцировали плохие мысли о себе. Спала по 16 часов и просыпалась разбитой, вставала только в туалет, думала о суициде. Расстроилась, что живем на втором этаже, а до девятиэтажки в пяти минутах ходьбы не доберусь, ведь не могу даже подняться с кровати.

Я не связывала происходящее с пережитым насилием. Почему-то решила, что страдаю из-за бывшего парня, хотя рассталась с ним полтора года назад и с тех пор не вспоминала. У меня появился бзик, будто я должна связаться с ним и вернуть отношения.

Через неделю поняла: если переживания усилятся, я просто не выдержу. Нашла в интернете психиатра, весь очный прием рассказывала о бывшем и рыдала. Врач диагностировал депрессию и назначил таблетки.

Тогда же начали проявляться и симптомы ПТСР: проблемы с памятью, нарушения концентрации. Часто приходилось перечитывать предложение по многу раз для понимания. Отключалась на парах по сложным предметам — а после замечала, что рука продолжала писать автоматически: на листке оставались каракули и обрывки слов.

Появилась тревога, стало страшно ходить по улице. Несколько раз в неделю случался сонный паралич: казалось, на меня сел демон и не давал дышать. Я не высыпалась и из-за вялости и проблем с фокусировкой хуже училась.

Еще стала больше сидеть дома и избегать друзей: перестала видеть смысл в общении. Однажды подруга возмутилась, что я никуда не выхожу и ничем не занимаюсь. Я объяснила ей, что мне плохо, и она стала поддерживать меня сильнее. Но от остальных скрывала переживания и визиты к психиатру: было неловко делиться этим.

Обо всех симптомах сообщала психиатру. Кроме расставания с парнем много говорила о смерти мамы: она ушла, когда мне было пять, и меня воспитывали бабушка с дедушкой. Эта тема и раньше была непростой, но тогда я стала чувствовать себя остро несчастной из-за ее гибели. В голове постоянно крутилось: почему это произошло именно со мной? На приемах я так плакала, что меня аж трясло. В итоге психиатр диагностировал еще и ПТСР.

Я ходила к психиатру два года — с 2017 по 2019. Несколько раз он менял схемы лечения, и я периодически чувствовала себя лучше. Об изнасиловании не рассказывала: боялась, что он, как мужчина, меня не поймет.

Еще я стыдилась произошедшего. Спустя полгода услышала разговор одногруппниц, что на университетском конкурсе красоты Егор сидит в жюри и подкатывает ко всем. Позже оказалось, что о его поведении прямо на парах говорят другие преподавательницы и советуют студенткам не отвечать ему. Я почувствовала себя полной дурой из-за того, что не знала об этом и попала в такую ситуацию.

Об изнасиловании кроме подруги знал только мой новый парень — выпускник того же вуза. Однажды я спросила в университетском чате, где починить ноутбук. Мне ответил Егор и предложил подарить новый. У меня случилась истерика: неужели он решил, что я стану спать с ним за ноутбук — или забыл, кто я?

Я позвонила в слезах парню и обо всем рассказала. Он поверил и поддержал меня, даже сказал, что убьет Егора. Мне хотелось, чтобы насильника отследили и избили, но я понимала, что мой парень мягкий и точно не будет так делать.

В 2019 году, на последнем курсе, меня стало триггерить поведение преподавателей. Например, один лектор советовал девушкам искать богатых мужей. Другая преподавательница, пожилая и авторитетная, кричала на нас и обзывала тупыми. Меня возмущало, что они относятся к студентам неуважительно, а все это терпят. Такое поведение казалось мне недопустимым — и, видимо, ассоциировалось с тем, что сделал Егор.

Однажды после пары той преподавательницы меня жестко накрыло. Я прибежала к психиатру и рассказала об опыте насилия. После решила добиться увольнения Егора. Я прочитала устав университета и убедилась, что его поведение со студентками нарушает правила субординации, даже если не считать моего случая.

Я начала собирать доказательства. Знакомая моего парня из студенческого актива сделала рассылку с моим рассказом об изнасиловании и просьбой к студенткам отправить мне сомнительные переписки с Егором. Всего за час написали шесть девушек. Он скидывал им мемы с сексуализированным подтекстом и эротические тексты, а одну настойчиво звал гулять и предлагал помощь в заселении в хорошее общежитие.

Вскоре мне позвонил сам Егор. Он говорил спокойно и делал вид, будто не знает, кто я и что произошло. Я наорала на него и предложила написать заявление в полицию, если он считает, что я вру.

На следующий день меня вызвал университетский юрист. Я принесла распечатки переписок, но он не воспринял их всерьез. Тогда я рассказала и об изнасиловании — и юрист мне поверил. Сказал, что должно быть разбирательство и преподавателя уволят. То же пообещал и ректор.

Егор написал на меня заявление в полицию о клевете. Я дала объяснения об отсутствии мотивов для лжи, и его жалобу отклонили. Знакомые передали, что на своих парах он рассказывал, будто его оболгала какая-то сумасшедшая девчонка. За это я тоже написала заявление о клевете — его отклонили.

Я попросила своего психиатра подтвердить мою вменяемость, и он направил меня в государственную больницу. Там дали справку, что у меня депрессия и ПТСР, но они не влияют на мою адекватность. Врачи спросили, почему я не подала на насильника заявление. Я пошла в полицию, и меня несколько часов убеждали, что я ничего не докажу и создам себе проблемы. Приняли заявление только на следующий день после моих уговоров, но даже не дали его номер.

Почему-то я была уверена, что все меня поддержат, ведь о неприемлемом поведении Егора было известно. Мне казалось, его сразу же уволят, а все обрадуются и выдохнут, что кто-то наконец этого добился. Но я ошибалась.

Я не пыталась привлечь внимание к своей ситуации, но она быстро стала громкой. Когда я шла по коридорам университета, слышала, как меня обсуждают. До меня долетали фразы, будто я «сама легла под препода», и я едва сдерживала слезы. Даже некоторые друзья моего парня считали, что я сама поехала к Егору и во всем виновата. Было обидно и возмутительно.

В соцсетях я получала сотни сообщений от незнакомых людей. Кто-то делился, что с ними или их подругами произошло похожее, поддерживал, а другие обвиняли во лжи и желали сдохнуть.

Раньше я хорошо общалась с одногруппницами, но никто из них не подошел ко мне и не спросил, как дела. Лишь одна девочка поддержала и извинилась, что не сделала этого сразу. Все преподаватели игнорировали ситуацию — только одна спросила, в порядке ли я. Я растерялась и ответила «да». Однажды на меня накричали в деканате, что я вру, — после даже заходить туда было страшно.

Лингвистическую экспертизу переписок Егора со студентками проводил университетский преподаватель, хотя это недопустимо: он предвзятое лицо. Но тот признал, что содержание бесед неприемлемо, хотя указал на невозможность установить их подлинность.

Я попросила подтвердить это девушек, которые поделились сообщениями. Из опасений за свою безопасность согласились только две, но их так никуда и не вызвали. Зато позже мне передали, что лучше везде ходить с парнем или газовым баллончиком, — это сильно напугало.

У меня начала ехать крыша: я просыпалась в истерике, целыми днями не вставала с кровати. Рассталась с парнем, хотя мы любили друг друга: я видела, что он не выдерживает моего состояния и скоро сам рассыплется. Перестала ходить к психиатру, потому что чувствовала себя слишком плохо. Не смогла подготовиться к выпускным экзаменам, завалила сессию и ушла в академический отпуск.

Егора не уволили и даже не отстранили от занятий, хотя должны были это сделать на время рассмотрения моего заявления. Я поняла: его покрывают — не хотят ущерба репутации вуза. Его знакомая передала мне сообщение о готовности преподавателя заплатить 500 000 ₽ за молчание. Каюсь, на короткий миг даже подумала, что полмиллиона лишними не будут: все равно вряд ли чего-то добьюсь. Но после решила: не хочу дискредитировать себя и брать деньги из его мерзких рук.

С результатами лингвистической экспертизы я обратилась в прокуратуру. После долгого хождения по инстанциям мне сказали, что прошло слишком много времени, поэтому невозможно ничего доказать, и дело не стали возбуждать.

Вуз я окончила через год, в 2020. Поступила в магистратуру Санкт-Петербургского государственного университета: надеялась, что смена обстановки поможет. Но я разочаровалась в литературе после того, как казавшиеся мне тонко чувствующими людьми студенты и преподаватели так равнодушно отнеслись к огромной несправедливости. Я отучилась год, бросила и стала работать онлайн-репетитором.

Недоверие и равнодушие окружающих стали триггерами для моего ПТСР. Мне снились кошмары, как Егор бьет меня или окружающие орут на меня и во всем обвиняют. Даже любимая бабушка, самый важный для меня человек, тоже кричала на меня во сне. Случались флешбэки, когда я живо представляла картинки произошедшего: отчетливо видела лицо насильника, вспоминала телесные ощущения.

У меня обострилась паранойя. Я ходила по улице со сжатыми в кулаке ключами и оглядывалась: боялась нападения. Стало страшно общаться со знакомыми парнями. Начала одеваться в мешковатую одежду и меньше краситься, чтобы не привлекать внимания. Когда ездила в такси, никогда не говорила с водителями, делилась с близкими маршрутом и номером машины.

В перерывах между уроками на работе я лежала и смотрела в потолок. Постоянно замечала, как сжимается тело, а дыхание становится поверхностным. У меня появился синдром беспокойных ног  ​— конечности так тряслись, особенно перед сном, что уставали и болели.

Ухудшилась память. Освоение нового занимало в два-три раза больше времени: приходилось переслушивать лекции и записывать все от руки, чтобы хоть что-то запомнить. Часто в разговорах я теряла нить беседы. Забывала даже вещи, которые случились всего год назад.

Периодически думала о самоубийстве. Мне казалось, что жизнь потеряла смысл, я ничего не хочу и дальше не будет лучше. Размышляла: «Как вообще со мной такое могло произойти? Ну зачем я обо всем рассказала? Почему хотя бы не сделала это позже, когда окончу вуз?» Но я не могла поступить по-другому: тогда меня понесло.

Я лечила депрессию, сменила несколько психиатров. Тратила треть зарплаты репетитора на съемное жилье, треть — на еду, а остаток — на терапию, и на нее иногда не хватало. Но у меня оставалась надежда, что что-то изменится.

В конце 2022 я переехала в Ереван и сменила психиатра. Специалистка сказала, что мне прописывали слишком маленькие дозировки антидепрессантов — видимо, из-за небольшого веса. Она повысила дозу в два раза, и мне стало намного лучше. С того момента мое состояние стало нормализовываться.

Тогда же я узнала о нарративном подходе в психологии  . Я писала диплом о нарративных практиках в литературе и удивилась, что мои гуманитарные знания могут быть полезны в другом направлении. Меня привлекла возможность заниматься чем-то по-настоящему важным — помогать людям.

Я прошла обучение в этом направлении и теперь работаю психологом нарративной практики — у меня хорошо получается. Долго разбирала с психотерапевтом сомнения, что не могу поддерживать других, если сама в подавленном состоянии. Но убедилась: это не мешает, ведь самим врачам тоже иногда нужна помощь. Напротив, мой опыт развил эмпатию и чувство справедливости — это помогает слышать клиентов и двигаться с ними в комфортном темпе. Мне самой этого сильно не хватало.

Как психолог, я углубляюсь в тему насилия. С 2025 года на волонтерских началах пишу тексты для проекта «ТыНеОдна», который помогает пострадавшим от домашнего насилия. Также сотрудничаю с ребятами из медиа о психологии «Чистые когниции» и вместе со специалистами делаю зин, как эффективнее помогать акторам насилия и интегрировать их в общество.

Проявления ПТСР беспокоят меня намного реже, хотя до сих пор всплывают. Раньше переживала: я слабая, раз столько лет страдаю. Но теперь знаю: симптомы расстройства могут сохраняться всю жизнь. Сейчас я умею переживать их быстро и даю время, чтобы поплакать и посочувствовать себе, ведь знаю, что это пройдет. Еще стараюсь сама формировать и закреплять новое поведение: общаться с таксистами, а не сидеть в ужасе в ожидании конца поездки, носить красивую одежду.

Последний груз с души упал после искреннего разговора с бабушкой. Я не рассказала ей и дедушке о произошедшем, чтобы они не переживали. А потом начала сомневаться: а вдруг они мне не поверят? Но в конце 2025 решилась поделиться. Бабушка ответила, что стоило сразу же позвонить, они прилетели бы и помогли. Я почувствовала себя нереально легче, и наши отношения стали супердоверительными.

Сейчас я живу в Португалии, у меня любящий муж. В наших отношениях ощутила полное принятие и понимание: он стойко выдерживает последствия произошедшего со мной и предлагает поддержку. Также теперь меня окружают гуманные и эмпатичные люди.

Возможно, прозвучит глупо, но именно благодаря этой ситуации и ее проработке я живу в гармонии со своими желаниями и ценностями. Также раньше я думала, что мое понимание «хорошо и плохо» — это база, а после пережитого разочарования начала смотреть на мир более трезво.

Недавно мне написала бывшая одногруппница и извинилась, что не поддержала. Она рассказала, что Егора не отстранили — наоборот, его карьера стремительно развивается и по всему корпусу висят его портреты. Но надеюсь, что после огласки преподаватель вряд ли позволит себе подобное — а значит, другие девушки будут в безопасности.