Этот текст написан в Сообществе, в нем сохранены авторский стиль и орфография
От трущоб до богемы. От водки с огурцом до шампанского с поэтами. Один маршрут — и вся история петербургского алкоголя.
Это маршрут от Сенной площади до Итальянской улицы — примерно 40 минут пешком, если не останавливаться. Но останавливаться придётся. Здесь пили герои Достоевского, поэты Серебряного века и те, кто эти стихи слушал. А ещё здесь до сих пор живёт тот самый Петербург — с запахом солений, пьяными спорами у полицейских и подвалами, где сто лет назад читали «Двенадцать».
Что вы найдёте в этом гиде: адреса, которые обычно не показывают в открытках (и не всегда показывают в экскурсиях) и честный взгляд на город, который принято называть культурной столицей, но за которым закрепилась и другая репутация — скажем так, попьянее.
Начало
Сенная площадь сейчас — место до сих пор странноватое. С одной стороны — сбившиеся плотными кучками строгие здания, модные заведения, суровые офисы, мостики, собирающие любителей фотографироваться. А с другой — рынок, запах затхлых вещей, солений, огромные клетчатые сумки и просто гул, от которого зудит разум.
Выйдя из метро, можно сделать глубокий вдох и представить себя героем романа. Правда, вместо поэзии и вдохновения в нос ударит дым «Беломора», любезно оставленный сутулым прохожим. Спойлер: ощущения от прогулки остаются примерно такими же. Постарайтесь не задохнуться от крепости прозы и поэзии.
Здесь я случайно сталкиваюсь с прохожим и завожу разговор. Он продавец комиксов и у него гладкая лысая голова, похожая на золотой купол православного храма.
— Одиночки — это уже какая-то балабановщина, — говорит он про то, как коллективно пьют в Петербурге. — Обычно всё-таки вместе.
Он рассказывает про дворы-колодцы, про серый цвет, которого в городе больше, чем чего-либо ещё.
— Я часто говорю американским коллегам: приезжайте в Петербург, и я покажу, почему его называют русским Готэмом. Город такой же мрачный, серый. Есть даже комикс, где петербургский полицейский бьёт морду Бэтмену в образе Чумного доктора.
Он прав. И про дворы, и про Готэм. Говорят, в канал Грибоедова, который здесь рядом, в XIX веке бросались те, кому больше некуда было идти. Во времена Достоевского его называли «канавой».
Далее нам составит компанию краевед Екатерина Воронкова.
— Достоевский жил, жив и будет жить, — говорит она. — И, если смотреть по сторонам, всегда можно найти, как прикоснуться к XIX веку. Я вот однажды в окне голую девушку видела. Сразу про бордели тех времён подумала…
Вяземская лавра: койка на троих и солёный огурец
Вяземская лавра (Сенная, ул. Ефимова) — здесь снимали койку на треть места, пили водку в чёрной зоне трактира и захаживал Достоевский. Сейчас — ТЦ и «Вкусно и точка».
Вяземская лавра — когда-то трущобный квартал рядом с самой площадью. Название — ироничный топоним, «лавра» — мужской монастырь, но развлечения здесь были отнюдь не христианскими.
Здесь можно было снять койку, пол-койки или даже треть койки. Даже полицейские сюда заглядывали крайне редко — только предупреждали о жутких опасностях. В газетах писали: люди грязные, оборванные и почти всё время пьяные.
Среди тех, кто сюда захаживал, — Всеволод Крестовский, впервые посетивший лавру в 18 лет и через семь лет увековечивший её нравы в «Петербургских трущобах», его друзья скульптор Микешин и писатель Лесков. Захаживал сюда и Достоевский, он жил буквально с другой стороны площади.
Екатерина добавляет:
— Трактиры здесь состояли из двух зон. В белой — скатерти, приличные обеды. В чёрной — засаленные столы, липкие скамейки. Водка, кипяток, солёные огурцы.
Позже лавру снесли, на её месте сделали рынок. Сейчас здесь пара торговых центров, «Вкусно и точка», магазины и кальянные.
SENO: литеры, блокадные койки, настойки
SENO (ул. Ефимова, 3)
Зачем: настойки, караоке, гротескные скульптуры. Можно просто залипнуть.
Режим: ежедневно с 12:00 до 23:00, бар — до последнего гостя.
Вход: свободный.
Поворачивая с улицы Ефимова слышно, как массивная толпа поёт «Батарейку». Сюда можно заглянуть скорее для ментальной разгрузки, нежели культурологического интереса.
Здесь когда-то отливали литеры для типографий. Потом делали койки для госпиталей в блокаду. А сейчас — настойки и коворкинг. Это современная интерпретация питейной культуры в когда-то зловонном районе. Сейчас здесь всё чисто и даже прилично.
Посреди пространства воткнута скульптура женщины с раздвинутыми ногами: «Женщина с кольцом». Как будто ребёнок вылепил из пластилина и забыл доделать. Все фигуры художника Ивана Матвиенко нарочито гротескны. К петербургскому классическому стилю, говорят, отношения не имеют.
Пройдя сквозь пространство, выхожу на Гороховую. Впереди — шпиль Адмиралтейства. Имея неосторожность повернуть голову вправо, замечаю полураздетого грузного мужчину, выглядывающего с сигаретой из окна третьего этажа. Смотрит на меня. Я на него. Видимо, в районе Вяземской лавры всегда можно найти кого-то голого.
Дом Рогожина: там, где зарезали Настасью Филипповну
Дом Рогожина (Гороховая, 41)
Зачем: просто посмотреть
Доступ: только фасад.
Здесь разлегся бледно-цыплячий дом номер 41 с общепитом на первом этаже. Именно здесь страстно влюблённый Рогожин, герой «Идиота», зарезал Настасью Филипповну.
Странное чувство: убийство великой роковой женщины, а дом — самый обычный. Вспомнив сюжет романа, продолжаем идти по серым улицам.
После этого мы следуем вдоль Апраксина двора. На витринах вальяжно валяются туфли и сумки мировых брендов. Правда, их цена в десять, а то и в сто раз меньше, чем в ЦУМе. За одной из колонн зачем-то снимает штаны девушка с татуированными ногами. Мужчина рядом суетливо что-то наговаривает, будто отчитывает. Вот такие контрасты Апрашки. Раньше — контрафакт и воры. Сейчас — девушка со спущенными штанами.
Что ж, обычная пятница.
Неподалёку замечаю полицейского. Он курит, смотрит по сторонам. Подхожу, спрашиваю, часто ли он здесь бывает.
— Сенная — место известное, — говорит он. — Сейчас, конечно, не то что раньше, но бывает всякое.
Потом он вспоминает Петра Первого:
— Он же пропагандировал пьянство. «У трезвого на уме, у пьяного на языке». Эти петровские ассамблеи — у них почки отказывали и сердце.
«Кюба»: шампанское и вечные долги
«Кюба» (Большая Морская, 16)
Зачем: угол здания, представить вывеску. Внутри — обычное кафе.
Выходим на Большую Морскую, 16, к бывшему ресторану «Кюба». Останавливаемся у угла. Здесь был «Кюба». Один из самых дорогих и фешенебельных ресторанов на рубеже веков. Владелец, Жан-Пьер Кюба, раньше служил метрдотелем при императорском дворе. Официантами работали бывшие гвардейцы.
1908 год, Кшесинская за круглым столом угощает Павлову и Карсавину шампанским. Дягилев, Нижинский, Шаляпин. А над крышей горит «Cubat» — одна из первых электрических реклам в городе.
Сейчас на первом этаже — кафе-кондитерская. За стеклом — люди с ноутбуками. Здесь не было трущоб и Достоевского. Но именно здесь умудрялись переплетаться… деньги, талант, шампанское. И бесконечные долги Кюба. Говорят, он брал в долг у знаменитостей, а потом не мог вернуть. Его банкротили, а он открывался снова.
Литературное кафе: муляж и Пушкин
Литературное кафе (Невский, 18)
Зачем: восковой Пушкин, кофе, туристический must.
Режим: 11:00–23:00.
Пробиваемся сквозь толпу туристов, переходим улицу и оказываемся у Литературного кафе.
Внутри играет рояль, пахнет кофе. Со стен смотрят Лермонтов, Пушкин, Достоевский и Чернышевский — пристально, как будто проверяют, зачем люди сюда пришли.
Пушкин сидит за отдельным столиком, восковой, с меню в руке. Он заходил сюда перед дуэлью — встретиться с секундантом Данзасом.
Екатерина потом скажет: «Литературного кафе в 19 веке не было. Это придумка на Невском проспекте». Кондитерскую Вольфа и Беранже перестроили, а нынешнее кафе открыли только в 1983 году. Чистая стилизация, муляж.
«Медведь»: Куприн дерётся, Юсупов в платье
«Медведь» (Большая Конюшенная, 27)
Зачем: сейчас Театр эстрады и рядом похожий бар.
Что знать: отсюда пошло выражение «барское настроение».
Дальше — Большая Конюшенная, 27. Сейчас здесь Театр эстрады. А был «Медведь»: первый в Петербурге американский коктейльный бар. С чучелом у входа и высокой стойкой.
Здесь Куприн дрался из-за актрисы, а Юсупов, говорят, приходил в женском платье и жемчугах матери. Редакции газет обедали здесь каждый месяц: пили, сплетничали, спорили. А потом кто-то придумал фразу «барское настроение» — эвфемизм для опьянения. Звучит красиво, будто красиво пить — это стиль жизни. В 2023 году бар ненадолго возродили этажом ниже, с подлинными тарелками и меню из архивов.
Дом Зощенко: писательский недоскрёб с алкомаркетом внизу
Музей Зощенко (Чебоксарский пер., 11)
Зачем: конторка, машинка, зелёная лампа.
Забредаем в тихий Чебоксарский переулок и попадаем ко входу во двор, где находится музей-квартира Зощенко. Справа — алкомаркет и шаверма. Тем, кто идёт за духовным удовольствием, нужно просто нажать на кнопку «Охрана ТСЖ» у ограды. Этот дом называют писательским. Деньги на надстройку двух этажей собирали сами писатели в складчину. Потолки получились низкими — три метра (на первых этажах они были 5 метров), поэтому дом окрестили «писательским недоскрёбом».
Внутри — конторка, печатная машинка, зелёная лампа. И тишина. Шварц в 23 метрах пишет «Обыкновенное чудо», Каверин начинает «Двух капитанов», Ахматова приходит в гости, Бродский читает стихи в коридоре. А по ночам — чёрные «Маруси» у подъезда. Жильцы открывают нижние форточки и слушают: к кому приехали. Здесь арестовали Заболоцкого, Хармса, Корнилова.
Внизу всё тот же алкомаркет. Кто-то покупает пиво. Поэзия и аресты. Шаверма и бессмертие.
«Привал комедиантов»: табличка, велосипед и ничего больше
«Привал комедиантов» (наб. Мойки, 122)
Зачем: дверь, почтовые ящики, табличка. Ну и всё…
Доступ: только фасад.
От Зощенко до Дома Адамини — рукой подать. Несколько минут пешком, и мы на углу Марсова поля и Мойки.
Дом Адамини. Дом как дом. Лепнина, колонны, парадная с высокими окнами. Если не знать, ни за что не догадаться. Жильцы, наверное, устали от таких — тех, кто приходит смотреть на подвал, где сто лет назад пили и пели.
За стеклом двери— обычная лестница, почтовые ящики, детский велосипед. Ничего не напоминает о том, что здесь, в подвале, Судейкин расписывал стены, а Блок читал «Двенадцать». Сейчас только машины проезжают сбоку по Мойке. И табличка на фасаде — маленькая, белесая: «Привал комедиантов».
Как это вообще — пить, любить, скандалить, а через сто лет от тебя останется только табличка? И то не факт, что на ней есть твоя фамилия.
«Бродячая собака»: тот самый подвал (но уже с бетоном)
«Бродячая собака» (пл. Искусств, 5)
Зачем: тот самый подвал!
Режим: 12:00–02:00.
От Дома Адамини до Бродячей Собаки — минут 5 пешком. Два подвала, связанных одной историей.
Спускаемся в «Бродячую собаку». Вход низкий, пригнуться. За дверью — тяжёлый воздух, как в погребе. Сейчас — середина дня, людей почти нет. Можете представить 1912 год. Глухая ночь, мороз, а здесь топится печь, пахнет дешёвым вином и духами.
На стенах — современные афиши, стеклянные витрины, барная стойка. Один кусок старой росписи сохранили. Официантка с лицом усталой нимфы подсказывает, что это Судейкин:
— Росписи не сохранились, вообще. После революции здесь склад был, потом бомбоубежище. Всё залили бетоном в сорок первом. То, что сейчас, — реконструкция. Говорят, кто-то из художников восстанавливал по фотографиям. Но стены те же.
Садимся на стул у стены. Представляем, как здесь лежал Маяковский на турецком барабане и бил в него, когда кто-то входил. Как Ахматова читала стихи, и все замолкали.
Когда «Бродячую собаку» закрыли в 1915-м, богема осталась без подвала. Недолго. Уже в 1916 году те же лица открылись в подвале Дома Адамини. «Привал комедиантов» — прямой наследник, та же «Собака», только в другом дворе. Те же художники, те же поэты. Росписи смыло наводнением 1924-го. «Собака» возродилась в 2001-м. Петербургская богема всегда умела находить себе новый адрес.
Выходим на свет. Екатерина говорила: Достоевский вообще не пил. Эпилепсия, приступ от двух бокалов. А героев его сейчас можно встретить в любом дешёвом баре. За липким столом, с бокалом пива. И они всё ещё спорят — стоит ли мир слезинки ребёнка.
Так что ничего не кончилось. Просто мы вышли на другую улицу.
