Этот текст написан в Сообществе, в нем сохранены авторский стиль и орфография
Лев Толстой. «Смерть Ивана Ильича»
Книга, которая отрицает сам смысл понятия «спойлер». Название точно до уставщины и настолько же просто. С него, как и с первых страниц, всё ясно — Иван Ильич умер. Как ни странно, но, несмотря на то что в название повести вынесено ИМЯ, имени-то у главного героя особо и нет.
Его могло звать как угодно — Семён Петрович, Евгений Сергеевич, Парвин Казымович. Да и работать герой мог где угодно. У него совершенно средняя профессия, среднее имя, средние идеи. Знаешь, на кого это делает его похожим? На тебя, дружище. Нет, мы, конечно, в рамках собственной индивидуальности — вселенная, но стоит сменить фокус, и вот великое и всеобъемлющее Я сливается в бесконечный океан инсталярв да серых прохожих, которых друг от друга не отличить.
Иван Ильич женат, потому что так принято. В начале отношения были лёгкими и приятными, дальше — холод, взаимные упрёки и совместная жизнь ради светского фасада. Ох, как жаль, что во времена Толстого не было семейных психологов. Они бы объяснили Ивану Ильичу, что его жена — человек, рядом с которым ему становится невыносимо, что не он сломался, а просто устал и что пора перестать делать вид, будто всё нормально. Они бы объяснили, что Прасковье Фёдоровне жить надо для себя, что в себе надо раскрыть женщину и что она не обязана быть удобной.
Иван Ильич служит прокурором, но денег мало, жена давит, да и сам он хочет дорваться до мещанства. Иван Ильич решается на темку с лёгким проходом по головам. Темка завершается крайне удачно, счастье любит наглых, и вот наш герой становится ЧЛЕНОМ СУДЕЙСКОЙ ПАЛАТЫ. От такого перемещения у героя захватило дух. Немедленно была снята роскошная квартира, немедленно был начат дорогущий ремонт, немедленно были куплены те детали интерьера, которых так он жаждал раньше и на которые мог только смотреть. А теперь они его, его, ЕГО. И даже не по чину куплены, а дороже, но ведь ТРЕНД НА РОСТ попёр. Дальше-то лучше будет, не бывает такого, что дальше будет хуже.
И вот Иван Ильич, в процессе приёмки ремонта, залезает на стремянку, оступается, удерживается, но боком ударяется о ручку рамы. Это тоже неважные детали. Он мог удариться об стул, об дверь или, не знаю, об коралл, ныряя с аквалангом на Мальдивах. Важно то, что это банальное, очень бытовое событие разломило всё на до и после. Бок стал болеть, затем чаще, затем сильно, затем невыносимо. В повести рак не назван раком, но это был рак. Я, кстати, не уверен, что рак запустило именно падение, но в реальности Ивана Ильича — так оно и было. В целом, кто я такой, чтобы с ним спорить, но оставляю за собой право считать иначе.
Иван Ильич сначала не признавал. Затем боролся. Затем впадал в ересь бабок-целительниц. Окружающие и семья, как последние эгоисты, видели в его умирании прежде всего неудобство для себя. Видели будущее падение доходов. Раздражались на него, что из-за его болезни им в театр неудобно сходить. Советовали делать то, что назначил доктор. Советовали сходить к другому. Соблюдать режим. Выполнять предписание. Лечиться.
В танцевании социальных танцев так-то достаточно много дурного. Не случайно нас так раздражают ничего не значащие, но обязательные фразы типа «мы вам перезвоним», дежурные улыбки, поздравления с днём рождения, когда НАДО, а не когда хочется. От них убежать окончательно, конечно, не выйдет, но подменять рефлексию рефлексами — один из самых страшных, на мой взгляд, грехов.
Герасим — простой мужик и танцевать не умеет. Он единственный, кто не делает вид, что в комнате не пахнет дерьмом, когда Ивану Ильичу стало совсем худо. Убирая дерьмо, он имеет смелость сказать: «Что ж, барин, как Бог даст. Я человек простой, но и я понимаю, что все мы умрём. Так отчего же не потрудиться?» Не даёт ложной надежды, не ободряет, не притворяется. Он видит, что человек умирает, и единственное, что ему сейчас нужно, — это помочь. Цепляясь за эту человечность, Иван Ильич просит именно его остаться с ним подольше, подержать ему ноги, потому что так легче, побыть с ним ещё немного.
Повесть начинает раскрываться. Вопрос первый — кто будет убирать моё дерьмо, когда конкретно мне помирать придётся? Вопрос второй — ценю ли я этого человека сейчас так, как он этого заслуживает? Цените, ребята, потому что допускать мысль о том, что делать этого никому не придётся, — не только абсурдна, но и вредна.
Состояние смерти — конечный процесс, в тексте представлено как осознанное путешествие из жизни за её пределы. Пределы эти Толстым не описаны, а вот сам процесс умирания описан довольно ярко. В целом-то и саму жизнь можно представить как роуд-муви из чрева матери в холодную землю Серафимовского кладбища, но в последние минуты нельзя не оценить взглядом то, что было ДО. Так ли я жил? Стоили ли того эти темки? Эти шторы? Эти хождения по головам? Эти Мальдивы проклятые? Эти семейные психологи и проклятые социальные танцы? ТАК ЛИ Я ЖИЛ?
Уже будучи почти мёртвым, не в силах говорить слова, внутри огонька сознания, который теплился из последних сил, среди боли и смрада звучит ответ: НЕ ТАК.
А как ТАК-то жить? Маленький сын, гимназистик, берёт его за руку. Иван Ильич чувствует тепло. Мальчик плачет: ему жалко папу. Папы скоро не станет. Папе больно. Папа всё понял. Мальчика жалко. Жену жалко, хоть и единственное, что её будет заботить через два дня, — как выбить пособие по его смерти. А сейчас жалко. Он шепчет «простите», но не выходит. Поздно.
Люди — главное. Какие шторы, о чём вы? Как можно людей променять на шторы? Как можно тепло заменить на темку? Единственное, что он может сделать для них, — освободить от страданий. Иван Ильич умирает.
А о чём будешь вспоминать ты, царапая край матраса?
