Я прочитал «Ракеты и люди», заразился романтикой покорения космоса и решил стать инженером

Я читал четырёхтомник Бориса Чертока «Ракеты и люди» дважды. Первый раз — классе в десятом, когда был подростком и довольно смутно представлял себе, чем вообще хочу заниматься в жизни. Второй — много лет спустя, когда уже сам руководил разработкой железа и носил гордое звание главного конструктора. И это были две совершенно разные книги.

В первый раз «Ракеты и люди» стали для меня практически прямым продолжением «Понедельника начинается в субботу» Стругацких. Только вместо выдуманного НИИЧАВО я читал про совершенно реальные конструкторские бюро, заводы и испытательные полигоны, а вместо выдуманных героев — про Королёва, Чертока, Глушко, Пилюгина и огромное количество других вполне реальных людей. И самое удивительное — разница оказалась не такой уж большой.

Люди у Чертока точно так же жили своей работой. Спорили, ругались, ошибались, ночевали на испытаниях, что-то постоянно переделывали и совершенно искренне верили, что занимаются одним из самых важных дел на свете. Только вместо магии они пытались заставить работать ракетные двигатели, системы управления и космические аппараты.

Не могу сказать, что после этого я внезапно стал восторженным трудоголиком, отличником и начал проводить всё свободное время за учебниками. Ничего подобного не произошло. Но во многом именно эти две книги — «Понедельник начинается в субботу» и «Ракеты и люди» — сформировали моё отношение к работе. Оказалось, что работа совсем не обязательно должна быть неприятным промежутком времени между выходными, который нужно каким-то образом пережить. Иногда можно заниматься чем-то просто потому, что тебе чертовски интересно понять, получится это сделать или нет.

А Черток вдобавок навсегда заразил меня романтикой покорения космоса. Причём не той романтикой, где человек стоит ночью под звёздами, задумчиво смотрит вверх и рассуждает о бесконечности Вселенной. Как вообще покорять космос? Конечно же, создавая самую сложную и передовую технику на планете.

Ракеты, двигатели, системы управления, связь, автоматику, стартовые комплексы. Причём создавать всё это зачастую впервые в истории, когда рядом нет документации предыдущей модели и человека, которому можно позвонить и спросить: «А вы в прошлый раз как эту проблему решили?». Потому что прошлого раза просто не было.

Сама жизнь Бориса Евсеевича Чертока вполне могла бы стать отдельным приключенческим романом. В двенадцать лет он оказался на похоронах Ленина, в мае 1945 года расписался на поверженном Рейхстаге, после войны занимался изучением немецкой ракетной техники, а затем много лет работал вместе с Сергеем Королёвым. В ОКБ-1 Черток отвечал за системы управления и в итоге оказался причастен практически ко всей большой истории советской космонавтики — от первых баллистических ракет и спутника до пилотируемых программ и орбитальных станций.

Занимая такую должность, он знал практически всех главных персонажей этой истории: конструкторов, генералов, министров, учёных и космонавтов. Поэтому «Ракеты и люди» интересны прежде всего тем, что это взгляд непосредственно изнутри огромной системы. Не историк через сорок лет изучил архивы и аккуратно восстановил последовательность событий. Черток сидел на тех самых совещаниях, участвовал в испытаниях, наблюдал аварии, спорил с другими конструкторами и потом вместе со всеми пытался понять, почему опять что-нибудь не заработало.

При этом книги он писал уже в старости, в девяностые годы. Время, прямо скажем, не самое располагающее к оптимизму, особенно если большую часть жизни ты занимался советским космосом. Казалось бы, идеальный момент написать четыре тома о том, какие великие люди жили раньше и как теперь всё окончательно испортили.

Но книги вообще не такие. Черток даже в старости сохранил совершенно замечательные юмор и самоиронию. Королёв у него великий человек и великий конструктор, но совершенно не святой. Главные конструкторы спорят, ошибаются, интригуют и принимают неудачные решения. Сам Черток тоже совершенно спокойно рассказывает о собственных ошибках. Наверное, поэтому в подростковом возрасте всё это и напоминало мне Стругацких. Только теперь герои были настоящими.

Школьная версия истории советской космонавтики вообще устроена очень удобно. Был великий Сергей Павлович Королёв. Он сделал ракету. Потом в неё посадили Юрия Гагарина, Гагарин сказал «Поехали!» — и Советский Союз первым отправил человека в космос.

Красиво. Только после Чертока начинаешь понимать, что примерно так же можно описать создание современного смартфона словами: «Стив Джобс придумал iPhone».

В реальности советская космическая программа была огромной машиной, состоявшей из конструкторских бюро, НИИ, заводов, полигонов, военных частей и сотен тысяч людей. Одни делали двигатели, другие — системы управления, третьи — радиосвязь, четвёртые строили стартовые комплексы. Кто-то рассчитывал траектории, кто-то производил компоненты, а кто-то строил космодром буквально посреди казахской степи.

И всё это нужно было не просто придумать и изготовить. Всё это нужно было заставить одновременно работать.

Вот эта мысль меня в подростковом возрасте, пожалуй, и поразила больше всего. Большие инженерные проекты создаются не гениями-одиночками. Нет человека, который однажды ночью нарисовал ракету на салфетке, утром принёс её на завод, а через год Гагарин полетел в космос.

Есть огромная система. Тысячи очень умных людей делают каждый свою часть работы. Кто-то из них ошибается, у кого-то не получается, где-то решение одной проблемы неожиданно создаёт две новые. Потом всё это собирают вместе и обнаруживают, что оно не работает.

И вот тогда начинается самое интересное.

Когда спустя много лет я решил перечитать «Ракеты и люди», ракеты никуда из книги не исчезли. Изменился я. К тому моменту я уже достаточно долго занимался разработкой железа, руководил инженерными командами и успел увидеть несколько проектов от первых идей и прототипов до серийного производства.

И внезапно начал замечать у Чертока вещи, на которые в десятом классе вообще не обращал внимания. Теперь я читал не только историю советской космонавтики. Я читал историю огромной R&D-организации.

Сроки постоянно сдвигаются. Испытания выявляют проблемы, о существовании которых никто раньше не подозревал. После исправления одной неисправности появляется другая. Разные главные конструкторы по-разному видят решение одной задачи, смежники задерживают работу, военные хотят одно, инженеры другое, а от людей, отвечающих за всю программу, совершенно справедливо требуют результата. Решение при этом всё равно нужно принять, причём зачастую в тот момент, когда информации недостаточно и взять её больше просто неоткуда.

В общем, прошло лет шестьдесят. Появились компьютеры, современные системы моделирования, новые средства измерения и Jira. А некоторые вещи в R&D не изменились вообще.

Наверное, самый жизненный эпизод книги при первом чтении я практически не заметил. В середине шестидесятых советская программа автоматической мягкой посадки на Луну переживала далеко не лучшие времена. После очередной неудачи с «Луной-7» наверху решили серьёзно разобраться, почему поставленная ещё несколько лет назад задача всё никак не решается.

Отчитываться предстояло в Кремле перед Комиссией по военно-промышленным вопросам при Совете Министров СССР. Уровень совещания был вполне соответствующий: министры оборонных отраслей, руководство вооружённых сил, президент Академии наук Мстислав Келдыш, Дмитрий Устинов и другие люди, перед которыми особенно приятно рассказывать, почему очередной очень дорогой космический аппарат опять не выполнил задачу.

Доклад поручили готовить Чертоку. Он сделал огромную презентацию — правда, тогда она состояла не из PowerPoint, а из плакатов, — где подробно расписал предыдущие пуски, причины аварий и всё, что инженеры переделали после каждой очередной неудачи. Королёв несколько раз заставлял всё переделывать, причём ему не нравилась не техническая часть, а сама логика рассказа.

Из доклада получалось примерно следующее: запустили — сломалось. Поняли почему. Исправили. Запустили ещё раз — сломалось уже что-то другое. Снова разобрались, снова исправили. И так много раз подряд. Со стороны картина выглядела, прямо скажем, не слишком убедительно.

Королёв совершенно справедливо заметил, что если после каждой аварии они так быстро понимают её причину, возникает простой вопрос: а где вы были до аварии? Для человека, который смотрит на проект сверху и видит прежде всего очередной сорванный запуск, всё действительно могло выглядеть так, будто огромная команда инженеров просто последовательно совершает разные ошибки.

Черток подготовил большой доклад, отрепетировал его, развесил в Кремле плакаты, сел рядом с Королёвым и приготовился объяснять собравшейся комиссии, почему опять ничего не получилось. Думаю, любой человек, хоть раз защищавший проблемный R&D-проект перед руководством, уже примерно чувствует атмосферу.

Но когда Чертоку дали слово, Королёв буквально не позволил ему встать и попросил выступить самому. Вместо длинного разбора всех неудач он сформулировал суть происходящего одной фразой: «Но есть одна общая причина, которая всё объясняет — идёт процесс познания».

А дальше объяснил вещь, которая спустя шестьдесят лет выглядит практически как идеальное описание настоящего R&D. Они заложили в планы время на проектирование, производство и испытания, но не заложили достаточно времени и ресурсов на сам процесс познания. Потому что создавали принципиально новую систему, а некоторые проблемы невозможно было предусмотреть заранее просто потому, что человечество ещё никогда не решало такую задачу. Каждый неудачный запуск давал знания, которых до этого просто не существовало.

Когда я читал книгу в десятом классе, этот эпизод прошёл где-то на фоне. Когда перечитывал её уже главным конструктором, хотелось распечатать эту страницу и повесить в переговорке.

Потому что мне самому потом не раз приходилось оказываться примерно в такой же ситуации и объяснять руководству по сути ровно то же самое. Почему прототип опять не заработал с первого раза, почему после исправления одной проблемы появилась следующая, почему три месяца назад мы искренне верили в один срок, а теперь просим другой и почему нельзя было заранее предусмотреть то, о существовании чего мы узнали только после испытаний.

Конечно, фраза «идёт процесс познания» работает несколько хуже, когда после неё на следующем слайде написано, сколько ещё миллионов рублей потребуется на этот самый процесс. Но суть за шестьдесят лет практически не изменилась.

Если ты делаешь то, что до тебя делали сто раз, большинство проблем действительно можно предусмотреть заранее. Если делаешь то, чего до тебя никто не делал, неизвестность становится частью самого проекта. Сегодня мы просто называем это R&D.

Наверное, именно после Чертока я впервые понял, что больше всего меня привлекает в инженерии. Не готовое устройство, не красивый промышленный дизайн и даже не момент, когда продукт наконец уезжает в серийное производство. Самая интересная часть начинается значительно раньше — когда есть задача, для которой пока нет готового ответа.

Сначала кажется, что решить её довольно просто. Потом начинаешь разбираться и понимаешь, что всё значительно хуже. Собираешь первый прототип, он не работает. Выясняешь почему, переделываешь, теперь ломается что-нибудь другое. В какой-то момент проект начинает казаться совершенно невозможным.

А потом постепенно отдельные кусочки начинают складываться друг с другом. И однажды система, которая ещё несколько месяцев назад представляла собой набор плохо совместимых плат, проводов, механики и программного кода, вдруг начинает работать.

Пожалуй, именно поэтому я в итоге и выбрал R&D. Потому что самая интересная часть инженерной работы начинается там, где никто точно не знает, получится ли вообще то, что ты пытаешься сделать.

И каждый раз, когда на работе сталкивался с проектами, которые казались слишком сложными или почти невыполнимыми, была одна простая мысль: «Деды смогли отправить человека в космос на технологиях 60-х годов. Значит, мои проблемы всё-таки немного другого масштаба».

Работает, кстати, довольно неплохо.

Наверное, поэтому мне особенно интересно, насколько по-разному я прочитал одну и ту же книгу с разницей во много лет. В десятом классе «Ракеты и люди» были для меня в первую очередь книгой про романтику инженерии. Про людей, которым каким-то невероятным образом повезло оказаться в точке истории, когда буквально каждый новый проект расширял границы возможного.

Ещё совсем недавно человечество вообще не умело запускать ничего в космос. Потом научилось выводить спутники, отправлять аппараты к Луне и другим планетам, а потом отправило в космос человека. Причём всё это происходило с совершенно невероятной скоростью — буквально за несколько лет. Мне тогда хотелось быть среди таких людей.

Много лет спустя я перечитал книгу уже с другой стороны стола. Теперь за красивой историей покорения космоса я видел бесконечные совещания, сорванные графики, неудачные испытания, борьбу за ресурсы, конфликтующие требования и необходимость принимать решения в условиях постоянной неопределённости.

И что особенно забавно — от этого романтики почему-то меньше не стало. Скорее наоборот.

Потому что настоящая история оказалась гораздо интереснее школьного мифа про нескольких гениальных людей, которые однажды решили отправить человека в космос и просто сделали это. Они ошибались. Очень много ошибались. Что-то взрывалось, что-то не включалось, какие-то идеи оказывались тупиковыми, сроки срывались, а между великими конструкторами происходили совсем не великие конфликты.

Но постепенно из всего этого хаоса возникала работающая система. А потом на вершине огромной ракеты садился совершенно живой человек и летел в космос.

Наверное, это и есть самая романтичная вещь в инженерии. Не то, что у кого-то однажды появилась гениальная идея, а то, что огромное количество людей смогло превратить практически невозможную идею в работающую железку.

В десятом классе после Чертока мне захотелось стать инженером. Когда я перечитал его много лет спустя, уже будучи инженером, я наконец понял почему.