Я взяла девочку из приюта после того, как сын погиб в Чечне, а дочь — в ДТП

В 2001 году нашего сына, сержанта милиции, отправили в Чечню. Там он погиб.

Спустя шесть лет не стало дочери: ее сбила машина на пешеходном переходе. Потерять двоих детей ужасно: я много лет не вылезала из больниц, получила вторую группу инвалидности.

В 2011 году мы с мужем Игорем взяли из приюта трехлетнюю Сонечку — сейчас она учится в университете. Я же лечусь от рака и хожу по судам, чтобы отстоять ее право на положенные выплаты. Расскажу, как пережила гибель родных детей и решилась на ребенка из приюта.

Я из Казани, но в 1973 году вышла замуж и переехала в Тверь. В 1976 у нас родился Володя. Позже мы развелись с его отцом, и в 1980 я вышла замуж снова. Спустя шесть лет появилась дочь Леночка.

Дети росли прекрасными, никогда не было за них стыдно. Володя был общительным, объединял вокруг себя весь двор. Я звала его «дедок»: он был взрослым не по возрасту, за всех беспокоился и чему-то учил.

Всегда сочувствовал тем, кого обидела судьба. Звал к нам на обед мальчишку, который рос в неблагополучной семье. Однажды отдыхал в лагере с детьми из детдома и по возвращении попросил отправить посылку для новых друзей. С тех пор постоянно слали в приют гостинцы, а девчонки оттуда писали ему письма. Леночка была похожа на старшего брата. Он был для нее как наставник, как свет в окошке.

Еще Володя с детства любил родину и интересовался военным делом. Часто переворачивал табурет, будто это танк, и играл в солдатики. Пока их ему не подарили, использовал вместо них гильзы, которые давал брат мужа, военный. Во время учебы в школе написал патриотическую книгу — рассказ о командире и любви.

В 1994 году пошел в армию, и его отправили служить на границу с Финляндией — в Выборг в Ленобласти. Оттуда присылал мне стихотворения — не знаю, сам ли сочинял. Одно помню до сих пор:

• «Не плакать, мама, надо, а гордиться,
  Что сына молодость послала на границу,
  И знаешь, мама, на рассвете
  Твой сын за всю страну стоит в ответе».

В 1996 году Володя вернулся из армии и устроился в милицию. Тогда было тяжелое время, много хулиганства и бандитизма, и он не хотел оставаться в стороне. Знакомые говорили: побольше бы таких милиционеров, как наш сын, — в стране был бы порядок.

Сначала Володя работал в детском приемнике  . В то время на улице болталось много брошенных детей — их свозили в учреждение, кормили и одевали, а сын занимался с ними: воспитывал, играл в футбол.

В 2000 году Володя женился на девочке из нашего подъезда. У нее была только сестра, и он решил помочь ей продлить род — взял ее фамилию и стал Мышкиным. Советовался с нами на этот счет — мы поддержали.

Вскоре Володю перевели в первую роту патрульно-постовой службы. В 2001 году пришло распоряжение послать семь человек в Чечню, и он одним из первых подписал прошение об отправке.

Когда я узнала об этом, начала плакать, держать его и отговаривать. А сын сказал: «Мама, ну как ты не можешь понять? Ребята оставляют беременных жен, больных родителей, а я должен держаться за ваши с Иринкой юбки?» Он объяснял, что если не остановить терроризм, то он придет на нашу землю. В июле Володя отправился в город Курчалой на три месяца, чтобы участвовать во взводе огневой поддержки временного ОВД.

28 сентября, в пятницу, мы семьей поехали на выходные в наш деревенский дом. Добрались — а у меня сердце не на месте. Не понимала, что со мной, но просто не могла там находиться. Автобусы обратно уже не ходили, так что вернулись на первом же утреннем. У дома нас встретил брат мужа — военный.

От него я узнала о смерти Володи. Тем временем к нам в деревню уже ехали ребята из милиции сообщить о его гибели.

Позже коллеги Володи рассказали, как он умер. Они проверяли дома на наличие посторонних и оружия. Пришли в один, где жили люди, с которыми ребята регулярно общались и здоровались за руки. Попросили мужчин снять рубашки — и увидели, что у тех плечи перетерты лямками от автоматов. Оказалось, что ночью эти люди шли на них с оружием — в подвале нашли большой схрон.

Боевики этого не простили. Они устроили засаду на плоской крыше школы напротив Курчалоевского временного ОВД. Бой был страшный: ребят обстреливали сверху, они были как на ладони. Погибли четыре человека, в их числе — Володя.

Ребята сильно поддерживали меня, но мало рассказывали — видимо, щадили. Хотя от них я узнала, что сын и до этого участвовал в боевых действиях на таджикско-афганской границе — во время срочной службы. Мне он об этом даже не говорил — только предупредил, будто их на три месяца увозят на колхозные работы, поэтому письма не дойдут.

Потерять сына — страшно: пережить такое я и врагу не пожелаю. У меня словно ушла земля из-под ног, будто нечем стало дышать. Я долго была как в забытье. Казалось огромной несправедливостью, что погибают такие ребята, как Володя, — они бы принесли столько пользы!

Я слегла: начались страшные головные боли и проблемы с сердцем, отказали ноги. Меня, как мать милиционера, положили в больницу МВД. Там серьезно занимались моим лечением — до сих пор благодарна врачам. Но все равно было так тяжело, что даже не знаю, как справилась. На нервной почве стал разрушаться позвоночник, и в 2004 году мне дали вторую группу инвалидности.

Со мной плотно работали психологи. Однажды специалист рассказал, что до меня принимал коллегу Володи — тоже Владимира. Он корил себя за то, что во время боя наш 25-летний сын прикрыл его грудью и погиб, а он в свои 42 года выжил. Поговорить с ним лично я не решилась.

Леночка сильно любила брата и очень переживала. Она видела, как я мучаюсь, и решила стать психологом, чтобы помочь. Пошла по стопам брата — поступила в Санкт-Петербургский университет МВД. Училась на четверки и пятерки, из вуза мне писали благодарности.

24 июня 2007 года Леночка пропала — перестала отвечать на звонки. В университете сообщили, что дочь не вышла в наряд. Я знала: она не станет пропускать без причины. Начала переживать: вдруг в больнице? Но и подумать не могла, что она погибла.

Только на третий день однокурсники нашли Леночку в морге. Ее сбила машина недалеко от университета, когда она переходила дорогу в положенном месте на зеленый свет. Дочь погибла моментально — благодарю Бога, что не мучилась. Свидетели вызвали скорую и рассказали, что водитель даже не подошел и не попытался помочь — крутился вокруг автомобиля и проверял, не повредил ли его.

Когда мы приехали в Петербург и пришли к следователю, у его порога стояла сумочка Леночки. Внутри лежал телефон — но сотрудник даже не попытался заглянуть внутрь или иначе выйти с нами на связь. Мы похоронили дочь спустя семь дней после смерти, привезти тело в Тверь помогла патрульная служба Володи.

Виновник аварии был главным бухгалтером в крупной компании и попытался замять дело. Следователь заявил, будто Леночка перешла дорогу на красный или даже сама бросилась под автомобиль, а свидетели якобы добросовестно заблуждались. Второй тоже пришел к выводу, что состава преступления нет. Только третий передал дело в суд. От него я узнала, что первый следователь якобы получил 100 000 ₽ от водителя.

После смерти дочери я чувствовала себя ужасно, не вылезала из больниц. Но из последних сил ездила на суды — мне было важно доказать: наш ребенок ни в чем не виноват. Я хотела, чтобы преподаватели и однокурсники Леночки знали об этом. Это было делом чести.

Денег на юриста у нас не было. Еле ходила, поэтому брала с собой знакомых — оплачивала им дорогу, жилье и еду.

В 2011 суд признал, что Леночка не виновата. Водитель был пенсионером, поэтому его приговорили к двум годам условно и штрафу в 200 000 ₽ с учетом моральной компенсации. Это даже не покрыло расходов. Но для меня было главным, что я отстояла честь своего ребенка. Сообщила об этом в университет, и там пообещали запросить из суда подтверждающие документы.

Параллельно мы с мужем прошли еще один суд. Узнали, что мне положена надбавка в размере 32% от социальной пенсии, так как я потеряла сына-военнослужащего — кормильца семьи  . А моему мужу пенсию не назначали вовсе, хотя он стал для Володи отцом  .

В МВД нам с супругом отказали. Кто-то из знакомых дал мне брошюру московского фонда «Право матери»  . Я сомневалась, что в столице кто-то за меня заступится, но все же позвонила. Прямо по телефону мне продиктовали заявление и объяснили, как его подать.

В суде наши интересы представляла юрист фонда, и судья встала на нашу сторону. Но представитель МВД обжаловал решение в областном суде, а мне сказал, будто наш сын — не ветеран боевых действий. Было больно слышать такие слова.

Коллеги Володи подготовили и заверили все документы, а юрист «Права матери» прошла с нами через все суды — и мы получили положенные выплаты и задолженность, 293 936 ₽. До сих пор благодарна сотрудникам фонда. За их помощь мы не заплатили ни копейки.

Фонд спас не только меня, но и многих других матерей, которые потеряли сыновей на войне. Нужно иметь большое сердце, чтобы видеть на судах наше горе и принимать нашу боль.

Смерть Леночки и судебные тяжбы ударили по моему здоровью. Не было ни секунды, когда я бы не думала о сыне, дочери и том, как несправедливо сложилась жизнь. Дети не должны уходить раньше родителей, тем более — такие чудесные, какие были у нас. Эти мысли убивали и сжигали меня изнутри.

Я уже ждала внуков от Володи и Леночки, но вдруг осталась без никого. А так хотелось прижать к груди ребенка! Поэтому мы с мужем решили взять малыша из детдома.

Все знакомые отговаривали: какой ребенок, если я еле хожу? Я и сама сомневалась, что справлюсь. Приятельница посоветовала съездить в церковь в селе Поречье, к батюшке Геннадию. После службы к нему выстроилась очередь из прихожан. Когда к нему подошла я, он сразу сказал: надо простить убийцу дочери. Объяснил, что из-за своей обиды на несправедливость я и болею, а Бог и так накажет виновника.

Тогда батюшка подвел меня к иконе Казанской Божьей Матери, положил руку на голову и еще раз попросил простить виновника. Мне было стыдно, что за мной выстроилась целая очередь. Решила: от одного слова от меня не убудет, но в душе прощать я не стану. Еле-еле сказала, что требовалось.

Я так и не простила обидчика, но постепенно стала меньше думать о несправедливости — и мне стало легче. В следующий приезд я спросила у батюшки, смогу ли воспитать приемного малыша. Он ответил, что я выдержу, — как же я была рада!

Мы с мужем хотели взять ребенка трех лет, чтобы воспитать самим. Через несколько месяцев поисков опека порекомендовала трехлетнюю Сонечку.

Мы приехали в детский дом с гостинцами, и дети окружили нас. Только одна малюсенькая девочка пряталась за шторкой — это и была Сонечка: она всех боялась. Зато уже на следующий раз бежала к нам по лестнице с горящими глазами. Малышка сразу признала и полюбила нас: меня стала называть «мамой» в тот же день, а мужа «папой» — на третьей встрече.

С января 2011 года мы привозили Сонечку домой на выходные, чтобы она к нам привыкла, а в июне забрали окончательно. Из документов и от сотрудников я узнала о ее непростой судьбе. Родители бросили Сонечку, а бабушка водила ее по притонам. Оттуда девочка и попала в приют.

Соседи вызвали милицию, потому что в квартире три дня плакал ребенок, хотя дети там не жили. Внутри все взрослые были в состоянии алкогольного или наркотического опьянения, а Сонечку без сознания едва нашли под грудой грязного белья. Девочка была неухоженной, футболка от грязи присохла к телу. В 3,5 года она была ростом 90 сантиметров и весила всего 9 килограммов. Пальцы на ее ногах скрючились, потому что обувь была мала.

У малышки было много проблем со здоровьем. Когда мы привезли ее домой на выходные, она неожиданно начала кашлять и синеть. Врачи скорой уже знали Сонечку: она не раз была в больнице со схожими симптомами. Нам объяснили, как снимать приступы, но корректного диагноза не поставили.

Позже я вызвала участкового по поводу жуткого кашля. Та сказала, что девочка здорова, и попросила ее не дурить. Меня так это задело! Я стукнула кулаком по столу и сказала, что вырастила двоих детей, но у них такого кашля не было. Расплакалась и пригрозила: если загубите ребенка — отдам под суд. Тогда нас направили к пульмонологу. Не буду описывать весь непростой путь, но в конце концов Сонечке диагностировали астму. Мы долго ее лечили, и сейчас приступы уже не беспокоят.

Еще у Сонечки были проблемы с речью, к шести годам она не могла нормально говорить. Хотела заниматься в школе искусств, но ее отказались брать — назвали недоразвитой. Было до слез обидно!

Мы водили ее к логопедам, но никто не мог помочь. Наконец, нам посоветовали хорошую специалистку, которая определила: у девочки парализована верхняя губа — возможно, когда-то она упала или сильно испугалась. Логопед начала заниматься с ней в январе, а уже осенью Сонечку взяли в первый класс — на собеседовании ее хвалили за ум и развитость.

Я вся ушла в заботу о девочке: лечила ее, водила на дополнительные занятия. Она все же поступила в школу искусств и успешно ее окончила. Посвятила себя Сонечке, и у меня не осталось времени думать о Володе и Леночке. Так я вытянула девочку, а она — меня.

В 2017 году вышел закон, который дал право на двойную надбавку к пенсии родителям, у которых оба ребенка погибли во время службы  . Володя и Леночка умерли во время службы в МВД — учащийся в ведомственном вузе считается поступившим на службу  . Но в министерстве отказали, так как у них не было документов на Леночку, и отправили за ними в университет.

Там я выяснила, что решение суда по ДТП сотрудники вуза так и не запросили: для них Леночка все это время была виноватой. Я потратила столько сил и денег на суды, а ее однокурсники уже выпустились и так и не узнали правды! Для меня это стало большим ударом. Выплат добиться так и не удалось: мне отказали под предлогом, что авария случилась в выходной. Вновь судиться я уже не могла.

В 2018 году у меня обнаружили большую опухоль в груди. Меня удачно прооперировали, но потребовались большие расходы на медикаменты. В 2022 мне назначили лекарство без учета перенесенного рака, и оно спровоцировало лимфостаз  ​в руке. Отек продолжает развиваться, теперь одна рука на 10 сантиметров больше другой. Меня направили на лечение в Национальный медицинский исследовательский центр онкологии имени Блохина в Москве, сейчас жду операции — ее назначили на август.

В 2024 году от инфаркта умер муж. Я тяжело переживала его смерть, но старалась не показывать это Сонечке. Иногда обнимемся с ней, поплачем маленько — и успокоимся. Жить вдвоем стало тяжелее. Моя пенсия по инвалидности и по потере кормильца — около 40 000 ₽. Помогает Сонечка: сама покупает продукты и отдает мне половину расходов на ЖКХ из выплат по потере кормильца, которые получает с 2023 года.

Когда мы с мужем забрали девочку, то пытались добиться, чтобы ей приходили алименты от родителей. Отец сидел в тюрьме, и с его зарплаты списывали какие-то копейки — всего получили 60 000 ₽ за 14 лет. От матери же не поступало ничего, накапал долг в 1,5 млн рублей. Приставы присылали отписки, что пытаются заставить ее работать и закрыли ей выезд за границу. А в 2023 году мы выяснили, что еще в 2017 мать умерла.

Уже второй год я сужусь, чтобы Сонечке выплатили пенсию по потере кормильца за шесть лет. На моей стороне выступает областная прокуратура. Чтобы девочку не отвлекали от занятий, хожу на заседания сама. Это дается тяжело, но не могу подвести ребенка.

Я держусь, пью таблетки и стараюсь не падать духом. Вместе с Сонечкой сажаем цветы на клумбах во дворе, каждый год участвуем в городском фестивале цветников — получаем благодарственные письма. По просьбе знакомых стала членом реабилитационной комиссии Боевого братства — распределяем путевки в санатории для ветеранов боевых действий.

Она моя гордость и радость — красавица, умница. Сама поступила на исторический факультет Тверского государственного университета.

И наши родные дети, хотя и прожили недолго, оставили за собой след. На могилу к Володе по-прежнему приходят его коллеги и сослуживцы, ребята и преподаватели из детского приемника. В школе № 42, где учились Володя и Сонечка, его именем назвали юнармейский отряд. В ней устроили музей его памяти, и я передала туда вещи, ордена и патриотическую книгу, которую он написал в детстве. Знакомые сына поддерживают меня, а юнармейцы и ребята из военно-патриотического отряда приходят поздравить с праздниками.

Фонд «Право матери» продолжает поддерживать меня: когда Сонечка была младше, присылали посылки с одеждой и игрушками, еще отправляли на лечение в санаторий. Сотрудники организации стали для меня родными — звонят, подбадривают.

Моя мечта — дождаться внуков от Сонечки. Надеюсь, что здоровье наладится и я успею их понянчить — тогда буду счастлива.