Рассказ психолога: фобии бывают разные, или «Запах, которого не было»

Это могло бы быть курьезом, если бы чуть не стало трагедией.
Девочка, 20 лет, иногородняя, общаемся онлайн.

Встречу организовал папа, любящий, сочувствующий. Пытается не отмахнуться от необычной проблемы, а вникнуть в нее.
И вообще — здесь полная теплая семья, что, прогностически, несомненно, хорошо.

Но пока не очень понимаю сути жалоб, хотя результат ужасает: девочке полных 20 лет, и последние годы (!) она старается вообще не покидать дом.

… И вот Таня (назовем ее так) почти передо мной. Почти, потому что общаемся через экран. Мне, конечно, легче работать очно. Однако часто приходится и так, страна у нас большая. Да и за рубежом у меня достаточно русскоязычных доверителей.
Итак, начинаем знакомиться.

Она контактна, глаз не прячет, собрана. Несколько излишне насторожена, и реакции чуть замедленные, что вполне можно понять: первое общение с чужим человеком, на помощь которого надеется, но не очень в нее верит.

Таня не просто миловидная, она — красивая. Даже напряженный взгляд не портит впечатление.

И тут же, в обмене фразами — первая настораживающая зацепка: она понимает, что красива, но это почему-то вызывает у нее смешанные чувства. Хотя у всех девочек теоретически должно бы вызывать только одно — радость. Да и у мальчиков тоже. Внешние данные весьма важны и самоценны в любом возрасте, но особенно ¬– в юном.
Начинаем копаться повнимательнее — вылезают странности.

Неспроста ведь такое у подростка, правда? Хотя отец рассказывал, что в раннем детстве ничего необычного в ней не замечалось.
Я, грешным делом, сначала подумал об излишней догматической религиозности. Такое бывает, когда все подряд мирское и телесное подпадает под «греховность». Но нет, семья вполне обычная, религию уважающая, однако уж точно не фанатичная.
Дальше — больше.

Оказывается, примерно в то же время были самоповреждения (к счастью, без суицидального риска), испуг родителей, психиатрическая больница. Селфхарм — всегда конкретный сигнал, что человеку очень душевно больно, раз он пытается заменить ее болью физической.

И еще это знак окружающим. Точнее — крик: «Мне плохо. Помогите!».
Еще бы знать, как помочь, и от чего спасать.

Вообще, таких историй я видел сотни. Когда начинаешь распутывать клубок, то нитка как правило убегает в раннее детство. Даже если родители ничего особенного не замечали. Иногда сопровождается тяжелым психотравмирующим событием, камнем ложащимся на всю последующую жизнь. Однако чаще таковое — отдельно взятое ужасное событие — не находится. Просто человеку с детства что-то мешает жить счастливо. Чаще всего все-таки — это страх.
Тревога.

В нашем случае — эндогенная, институциональная тревога. Или конституциональная, как кому нравится.
Если она — есть, от нее просто так не избавиться.

И если при этом человек когнитивно сохранный, то он начинает искать объяснения испытываемым ужасным ощущениям, так портящим жизнь.

Мой учитель, Эрик Исаакович Минскер, называл такой процесс «поиском одёжки для своего страха». На мой взгляд, очень точное выражение.

Другими словами, страх (точнее — тревога, страхи всегда более конкретны) есть изначально, он определен природой моноаминового обмена (есть и другие теории), генетикой. Возможно (но необязательно) — дополнен и усилен социальным окружением и/или какими-то серьезными психотравмирующими событиями, о чем сказал выше.

Впрочем, иногда достаточно только эндогенной причины. Хотя, разумеется, реальные неприятности и проблемы ее всегда усугубят.
Поскольку самый страшный страх — неосознанный, страдающий человек пытается его «осознать». Кто-то становится ипохондриком, подозревая в каждом ощущении тела смертельное заболевание. Кто-то боится войны. Кто-то — неведомой эпидемии. Кто-то — быть сбитым автомобилем.

Вообще-то, все названные страхи — да и большинство неназванных — вполне разумны. Война — это страшно. Ковид унес миллионы жизней на планете (а «испанка» в начале 20-го века вообще опустошила континенты сравнимо с Первой мировой войной). Наконец, автомобили тоже исправно собирают свою кровавую лепту.
Таким образом, в нашем случае болезненность переживаний не в том, что автомобиль не может задавить человека, или бактерия не может его убить. Может.

Дело лишь в вероятности реализации данного события. Мы ведь с вами живем в облаке вероятностей.
Любой из нас может заболеть, пасть жертвой преступника или быть сбитым автомобилем.

НО!!!

Эта низкая вероятность в норме никоим образом не должна мешать нам жить счастливо! Потому что, если вероятность плохого события ощутимо (реально) высока — мы должны постараться предохраниться от него. Например, переходим дорогу, внимательно посмотрев в обе стороны. А еще лучше — дойти до светофора и перейти на разрешающий сигнал. А еще лучше ¬– по подземному переходу.

Все эти действия сводят вероятность попадания под машину к такому минимуму, после которого на него можно не обращать внимания. Так обычно и бывает. Почти у всех. Если, конечно, человек не болен тревожным расстройством, и не надел на себя соответствующую «одежку».

У меня был редкий доверитель, который не выходил из дома именно из-за машин. А когда я предложил ему маршрут до магазина с подземным переходом по дороге, он быстро нашел в интернете и прислал мне ссылку на видео инцидента с падением авто в подземный переход и смертью пешехода!

В этом-то все и дело.

Опасаемся чего-то неприятного высоко вероятного — мы молодцы, осторожные и осмотрительные. Опасаемся чего-то крайне маловероятного (заезд авто в подземный переход) — мы больны тревожным расстройством и должны заниматься его ослаблением. А лучше — довести его до минимального ощущения, что тоже возможно с помощью безмедикаментозных (психология) и медикаментозных (психиатрия) методов.

Но вернемся к Тане. У нее совершенно очевидно имелся страх коммуникаций, страх отношений, страх общения. При этом она как-то мне сказала, что ее «главная мечта жизни — нравиться людям». Соответственно, можно предположить, что главный ее страх — не нравиться людям! Выглядеть в их глазах как-то не так, или, что уж совсем страшно — смешно или позорно.

И Таня нашла этому своему главному страху самую необычную «одежку». По крайней мере, мне такая раньше не попадалась.
Ей стало казаться, что она перестала иметь возможность, находясь рядом с людьми… сдерживать газы.

И это вовсе не смешно, потому что подросток, и так ранимый из-за гормональной перестройки и смены деятельностной парадигмы, оказался перед такой чудовищной, на его взгляд, напастью! Выход же был — из «позорной», как ей казалось, ситуации! — только один: вообще не общаться с чужими людьми.

Она так и сказала мне: «Когда рядом кто-то был, это была просто пытка». Дома же было спокойно. Дома она одна. Вокруг любимые близкие, если что — не осудят. Из-за того, что вокруг любимые и близкие, она не могла им поверить, что ей все эти ужасы просто мерещатся. В итоге — бесконечные походы к гастроэнтерологам, проктологам, неврологам. Долгие копания в интернете. А кто усиленно и упорно ищет — тот, как известно, всегда что-нибудь, да найдет в подтверждении своих базовых страхов.

Короче, главным своим запросом в начале нашей работы Таня считала избавление от этого ужасного неконтролируемого «газоиспускания». Которого, как быстро выяснилось, никогда и не было.

Я, кстати, опросил ее отца, и сам тщательно «принюхивался» на первой очной встрече, хотя уже был уверен в своем предположении. А чтоб поставить точки над i, попросил свою младшую дочку просто погулять с Таней по столице, благо, погода располагала. Они почти одногодки, но Зинка успела получить по профпереподготовке диплом клинического психолога, да и без диплома в нашем доме можно набраться соответствующих знаний. В итоге Зинкин вердикт был четок: «Таня — замечательная, умная и добрая девочка. А неприятных запахов никаких нет».

Работа у нас с Таней шла по интегративной Программе [1,2,3], примерно так же, как и в большинстве других случаев запущенного тревожного расстройства.

Я не жалел времени объяснять Тане, как мы устроены, благо — она любила биологию в школе, да и просто была умна и любознательна.
Главная идея — что дело вовсе не в «газах».

Если бы некое чудо удалило из ее мозга страх «газов», то, скорее всего, его место быстро бы занял какой-то другой, не менее болезненный, ужас. Ведь «неопознанную» тревогу переносить еще тяжелее.

В работе использовали все составляющие клинико-психологической Программы интегративной психотерапии [1,2,3]. Не сказать, чтобы Таня сразу поверила в перспективы, но она старалась, и результаты не замедлили проявиться.

Перед написанием этих строк еще раз посмотрел результаты «входных» и «выходных» тестов.

Тревожность по шкале HADS на входе была аж 16 баллов при норме до 7. Напомню, что с 10 баллов и выше мы можем обоснованно предположить клиническое тревожное расстройство. Да, психологи диагнозов не ставят, но предполагать-то мы имеем право.
По шкале депрессии намерили три балла, но она и не предполагалась: девушка очень страдала, однако апатичной ее точно не назовешь даже в худшие моменты.

Индекс невротической готовности Хека-Хесс показал значение в 29 баллов, что значительно выше нормы в 23 балла: упрощая, Таня вполне была готова портить свое соматическое здоровье «с помощью» психологического расстройства.

Информативным оказался и профиль СМИЛ (даю конкретные цифры для коллег), наша «тяжелая артиллерия» патопсихологической диагностики: 2-я шкала — аж 96 Т-баллов, 9-я — 38; 5-я –73, 7-я и 8-я — по 72; 0-я — 77 Т-баллов. Корректность профиля подтверждалась и соответствующими проверочными шкалами, и моими наблюдениями.

Кратко поясню для непрофессионалов, что «сказал» профиль СМИЛ. Да, человеку очень плохо. Он однозначно страдает. При этом не особо способен поделиться своей болью с окружающими, даже вполне любящими и сочувственно настроенными. Плюс еще склонен окрашивать происходящее с несколько иррациональной точки зрения, при этом — упорствовать в принятой, даже ошибочной, модели оценки своего состояния.
Вот что мы имели «на входе».

Теперь о промежуточных итогах. Они неплохие. Таня чувствует себя заметно лучше, и по субьективным ощущениям, и по результатам замеров «на выходе»: тревожность по HADS — 5 баллов, индекс невротичности по Хесс-Хеку — 22 балла. По обоим показателям вроде бы уложились в норму.

Почему — вроде бы? Потому что, по моим ощущениям, до настоящей нормы Тане еще придется проделать большой путь. Длиннее, чем уже пройденный.

На чем основан мой столь осторожный оптимизм? Объясняю.
Тане было плохо давно. Очень давно. Чтобы стало хоть-чуть легче, она выбрала самую неэффективную копинг-стратегию — стратегию избегания. Эту стратегию не зря именуют «незрелой». Страшно на людях — спрячемся от людей. И да, так сразу становилось легче.

Да только дезадаптивное поведение постепенно стало для Тани привычным. А страх покинуть свое безопасное убежище — становился все сильнее и сильнее.

И теперь Танино выздоровление обусловлено даже не отказом от нелепой концепции, связанной с несуществующими запахами. Все еще сложнее: Тане придется медленно, шаг за шагом, менять всю стратегию своей жизни. Вот почему мой оптимизм осторожный.

А почему — оптимизм? Тоже понятно. Она сумела заставить себя обратиться за помощью, для нее это тоже было нелегким поступком.
После всего лишь месяца занятий она приехала в Москву. На поезде!
Она с той или иной степенью старательности и дисциплинированности выполняла наши задания. Наконец, она умна и, соответственно, ее когнитивный ресурс будет на нашей стороне в выборе рациональных объяснений происходящего.

Вот поэтому я рассчитываю, что Таня вернется в настоящую, нормальную жизнь. И пойдет в следующем сентябре учиться по давно выбранной специальности.

Ну, а уж как получится в жизни — посмотрим. Лично я верю в успех этой настрадавшейся девочки.

Список литературы:

1. Гольман И.А. Клинико-психологическая методика интегративной психотерапии при тревожных, тревожно-депрессивных и невротических расстройствах// Человеческий капитал. — 2022. — N 4 ( 160). С. 189-214
2. Гольман И. А. Страхи, неврозы и радости подростков / Гольман И.А.. — Москва: Издательство АСТ, 2025. — 288 с.;ил. — (Подростковая психология)
3. Гольман И.А. Тревожность, неврозы и… любовь. В кабинете у практикующего психолога. — С.-Пб: Издательство «Питер», 2026 г. — 256 с.