Я привлекла насиль­ника к ответствен­ности спустя 16 лет и справилась с ПТСР

Когда мама познакомилась с отчимом, он только вернулся с фронта. Он воевал в Афганистане  .

С 6 до 16 лет я подвергалась сексуализированному насилию с его стороны. У него явно было ПТСР  ​и стерлись границы допустимого. Отчим считал, что желания можно удовлетворять любой ценой.

Из-за пережитого я тоже столкнулась с ПТСР. Меня мучили кошмары и флешбэки, я не могла контролировать питание и жила в постоянной тревоге. Только в 32 года я рассказала психологу о насилии и подала на отчима заявление. Расскажу, каким было мое детство, как я жила с расстройством и все же справилась с последствиями травмы.

Я родилась в Москве в 1986 году. Родители были совсем юными, маме — всего 19 лет. Через три года она рассталась с отцом и нашла нового мужчину — моего отчима. Мне отвратительно говорить «мой» и будто «прикреплять» его к себе, поэтому буду называть его по имени — Виталий.

Виталий приехал в Москву после войны в Афганистане. Туда он попал не по своей воле: завалил сессию, и его призвали. Воевать закончил в команде саперов. Из его сослуживцев мало кто остался в живых, многие передвигались на инвалидных колясках. Совсем юнцом он попал в серьезную мясорубку. Я уверена, что у Виталия было ПТСР: о здоровой психике без реабилитации после такого не могло быть и речи.

Отчим никогда не засыпал раньше четырех или пяти утра  , а днем дремал — и нам нельзя было шуметь. Из-за пережитого у него исчез барьер в виде социальных норм между стимулом и реакцией. При этом он вырос в хорошей семье, обладал отличной смекалкой — Виталий из тех, кто быстро адаптируется в любой ситуации. Отсутствие моральных ограничений в сочетании с высоким интеллектом сделало из него монструозную личность.

Отчим был склонен к вспышкам агрессии и неадекватному поведению. Нашу собаку он дрессировал кипятком. За провинности вроде попытки стянуть еду со стола он ошпаривал ее, а после угрожал ей чайником. Однажды Виталий разозлился на животное, стал избивать его теннисной ракеткой и сломал об голову. У собаки осталась гигантская шишка. В такие моменты я думала только: «Слава богу, что я не на этом месте».

Жизнь мамы с отчимом была кошмаром. Он часто срывался на ней и изменял ей. Она же не работала и рожала ему детей: когда мне было шесть, на свет появилась сестра, в мои десять лет — брат. Ко мне Виталий сразу же был строг, но меня это не волновало — я понимала: он мне не папа.

В шесть лет я поскользнулась в ванной, упала и ударилась промежностью. Мамы не было дома, и отчим предложил посмотреть. Я смутно помню, что было дальше: то ли он трогал, то ли засунул палец. Мне было очень больно.

Почему-то я не стала делиться этим с мамой: видимо, не сочла чем-то важным. Когда обсуждала это с ней спустя годы, она вспомнила тот день: я была сама не своя и постоянно плакала. Тогда мама не обратила на это внимания, но тот момент и стал отправной точкой.

После Виталий стал меня «грумить»  . Он много рассказывал о своих сексуальных похождениях. Во взрослом возрасте я поняла, что Виталий так меня развращал — и, вполне возможно, выдумывал. Еще отчим гладил меня, трогал грудь и совершал другие сексуализированные действия. Он называл это нормальным — и я верила. Никто не рассказывал мне, что мое тело принадлежит лишь мне и его можно касаться только с моего согласия.

Я не решалась сопротивляться, но старалась избегать приставаний. Вскакивала раньше всех утром и поднимала остальных, чтобы Виталий не пришел меня будить. Боялась уснуть дома днем, чтобы он не воспользовался моментом.

Я была постоянно напряжена. Не помню дня без высокого пульса и сильной тревожности. Но я жила в разладе со своими ощущениями и не могла осознать их.

Постепенно Виталий сформировал психологическую ситуацию, в которой мы вдвоем выступали против моей мамы. Он убедил меня, будто она — поехавшая тетка, и без нее наша жизнь была бы классной. Подростку такая концепция залетела на ура: я казалась себе очень крутой. Мама стала мне врагом. Конечно, я и не думала рассказать ей о насилии и попросить поддержки.

Когда мне было 14, Виталий совершил сексуализированное насилие с проникновением. После это стало происходить постоянно. Даже взрослый с трудом вынес бы подобное — легко представить, насколько разрушающим насилие было для меня. Уровень тревоги зашкаливал, я была истощена и впала в депрессию. Перестала справляться с учебой, и из английской спецшколы меня перевели в обычную в середине 10 класса.

Тогда начинались гламурные нулевые. Все окружение настраивало: главная цель — удачно выйти замуж и стать хорошей женой. Я же не думала, кто я и чего хочу добиться. Для этого у меня не было ни безопасного места, ни пространства в голове. В итоге почти случайно поступила на факультет пиара.

В 11 классе я познакомилась с 32-летним мужчиной в кафе, куда иногда приходила после школы. Мне было 16 лет, а он — всего на три года младше моей мамы. Я вцепилась в него, потому что увидела надежду покинуть дом. Мы начали встречаться и позже жить вместе. Так я попала из одной деструктивной семьи в другую.

На второй год совместной жизни партнер начал поднимать на меня руку. Когда мне было 20, он избил меня особенно сильно, а еще спрятал ключи, разбил мой мобильный и вырвал телефон из розетки. Наносил удары по лицу, пока оно не превратилось в отекшее месиво — я даже не могла открыть глаза. В тот вечер я поняла: так не может продолжаться.

Утром я поехала к маме и попросила ее съездить со мной за вещами. Она согласилась, но подниматься в квартиру не стала — подождала на парковке. Это было ужасно: я не поступила бы так даже с незнакомой женщиной. Обращаться в милицию она тоже не советовала.

Я прожила с мамой и отчимом пару месяцев, а после устроилась на работу в пиар-агентство и сняла квартиру. Полдня училась в вузе, полдня работала.

На дворе стоял 2006 год, жизнь в Москве была прекрасна. Я неплохо зарабатывала: хватало на развлечения и путешествия. Только тогда я начала прощупывать, кто я и в каком мире нахожусь.

Когда стала жить самостоятельно, начала обращать внимание на проявления ПТСР. Думаю, они были со мной и раньше — просто не хватало ресурса, чтобы заметить их. Главным симптомом была постоянная тревожность и тахикардия. Мне было крайне сложно принимать любые решения: слишком беспокоилась из-за возможных последствий.

Меня мучили проблемы со сном. Я легко засыпала, но часто просыпалась и уже не могла уснуть. Постоянно снились кошмары о пережитом насилии. Они выматывали и даже после пробуждения преследовали на фоне как навязчивые идеи.

Часто в этих снах появлялся Виталий. В самом жутком — я захожу в церковь и вижу его лежащим в гробу в меховой шапке. Все вокруг грустят, что он умер, и я тоже. А после во мне закипает негодование: почему я оплакиваю насильника, который сделал мне столько плохого? В этот момент я ощущаю, словно предаю себя.

Случались флешбэки. У Виталия не было зуба рядом с клыком, и когда он обсасывал мои пальцы, я чувствовала его десну. Когда я попадала языком в щели между своими зубами, меня отбрасывало в тот момент. Еще у меня нет чувства насыщения  . Часто я ела до тех пор, пока не начинало тошнить. Мне был не важен вкус — хоть пресная вареная гречка.

Приглушить тревогу, как ни странно, помогал адреналин. Я постоянно пробовала себя на прочность, чтобы почувствовать себя живой. Мне нравилось воровать в магазинах. С несколькими знакомыми крали косметику, и иногда нас ловили. Я вызывающе выглядела: одевалась ярко, красила волосы в броские цвета или брилась налысо.

Занималась сексом с кем угодно, кто проявлял хоть малейшее желание. Однажды я каталась на роликах, и меня склеил проезжавший на автомобиле парень. Мы переспали прямо в его машине, а после я надела ролики и поехала дальше. Помню, тогда подумала: почему такое вообще со мной происходит? Но остановить этот локомотив было не так-то просто.

В интернете мне попадались статьи, которые объясняют беспорядочные контакты стремлением забыться и получить быстрое удовольствие.

Со стороны рискованная половая жизнь в сочетании с алкоголем и наркотиками смотрелась как бурная молодость — в нулевые такое даже считалось крутым. Но изнутри в этом не было ничего хорошего. Иногда я попадала в опасные ситуации: однажды знакомый позвал в гости и стал угрожать ножом, когда я не захотела заняться сексом. В итоге уговорил меня на куннилингус.

Возможно, я родилась под счастливой звездой или на мою долю уже хватило кошмарных событий, но мой образ жизни не привел к плохим последствиям. Я не заболела венерическими заболеваниями, не забеременела и не оказалась в сексуальном рабстве в Дубае — и это чудо.

Я построила карьеру в пиаре, а в 2014 году стала развиваться в области искусства. Получила менеджерское образование в этой сфере, после нашла работу мечты и познакомилась с будущим супругом.

Я впервые обратилась к психологу в 21 год, после расставания с первым партнером. Много работала с разными специалистами, но ни с кем не обсуждала тему сексуализированного насилия. Я просто не была готова погрузиться так глубоко. Понимала: стоит мне только открыть об этом рот, и померкнут все остальные проблемы — не смогу, например, обсуждать на сессиях, как на меня наорал начальник.

Впервые я поделилась пережитым в 32 года. Тогда в моей жизни все было супер: карьера почти на пике, покупка квартиры в Москве, прекрасная физическая форма. Я обратилась к новому психологу, мы вместе подобрались к теме родительства — и я почему-то рассказала ей о насилии.

Это было тяжело. За несколько месяцев я скатилась в острый депрессивный эпизод и стала клиенткой психиатра. Он диагностировал депрессию и ПТСР, назначил антидепрессанты. Также по совету психолога я обратилась к семейному консультанту — тот настоятельно рекомендовал идти в полицию.

Сначала я не хотела подавать заявление, поскольку не верила в успех. От консультанта узнала, что это дорогой процесс, который отнимает много времени — почти как отдельная работа. Еще я понимала: это потребует огромных эмоциональных ресурсов.

Через восемь месяцев после начала работы над темой насилия с психологом я приехала в гости к семье, чтобы познакомиться с новорожденной дочкой сестры. Виталий брал маленькую девочку на руки — видеть это было невыносимо. Я испугалась, что с ней может произойти то же самое, и на следующий же день подала заявление.

По рекомендации семейного консультанта я сделала это через центральную приемную Следственного комитета. В заявлении попросила дать делу ход, потому что младенец в опасности. Дело спустили в районное отделение, и никаких вопросов по сроку давности не возникло  .

В процессе меня сопровождала целая команда: психолог, семейный консультант и адвокат. Попался отличный следователь, который сразу же мне поверил. Видимо, он понимал, что я состоявшаяся женщина и не хочу от насильника ничего, кроме справедливости.

В заявлении я упомянула, что лечусь от депрессии и ПТСР. Из-за этого мне назначили психиатрическую экспертизу в психоневрологическом диспансере. Она должна была установить, что я отдаю себе отчет в своих действиях. Сотрудницы диспансера отнеслись ко мне с осуждением из-за длинных дредов — и интересовались, мою ли я вообще голову. В итоге заключили, будто у меня мозаичная психопатия  . Еще меня дважды проверили на полиграфе — он подтвердил: я не вру.

Родственников тоже вызывали на допросы. Маме я рассказала о произошедшем, только когда подала заявление и показала его копию. Я плохо помню ее первую реакцию — кажется, она не поверила. Но это норма: человеку тяжело сразу принять подобное. Позже мама встала на мою сторону и дала показания в мою пользу.

С Виталием я не виделась ни разу с тех пор, как подала заявление. Насколько мне известно, он все отрицал. Утверждал, будто я его оговорила, чтобы получить политическое убежище в США. Это абсурдно и смешно. Но после в ходе следственных действий он все же признался в преступлениях.

Справилась только благодаря близкой подруге, которая всегда была рядом и даже ездила со мной на психиатрическую экспертизу. Другая подруга рассказала о фонде «Тебе поверят», который помогает пережившим сексуализированное насилие в детстве. Я вступила в чат поддержки, и он стал для меня хорошей группой помощи.

Меня одолевала тревога, я почти не могла спать и есть, но меня хорошо поддерживали лекарства. Психиатр несколько раз менял схему, а когда было особенно плохо, назначил антипсихотики  . Через восемь месяцев я закончила курс лечения, и с тех пор депрессия не возвращалась.

Следствие заняло полтора года. За это время мама развелась с отчимом, продала ту квартиру, где они жили, и купила новую. Тогда я почти перестала следить за процессом: слишком многое происходило в жизни. В конце 2021 года я вышла замуж, а в 2022 мы эмигрировали. Тогда же узнала о беременности. Это был сильный стресс, но он ни на минуту не сравним с тем, что я испытывала каждый день в детстве.

Виталия признали виновным, но не отправили в колонию. Извинений он так и не принес. Но я была удовлетворена: главным для меня оказалось, что мне поверили. Мои родные, друзья семьи и знакомые не общаются с ним. Насколько я знаю, он живет в гараже. У него нет шансов на счастливую старость, он никогда не увидит внуков.

Мы с мужем успешно адаптировались в эмиграции. У нас хорошая работа, развиваем собственный культурный проект. Я не жалею о том, как сложилась моя жизнь. Думаю, пережитое сделало меня сильной.

Я по-прежнему сталкиваюсь с проявлениями ПТСР: мне тяжело контролировать питание в стрессовых ситуациях, сохранились проблемы со сном. Но сейчас намного лучше знаю, как с этим справляться. Я перестала воспринимать эти трудности как симптомы расстройства, а просто живу с ними. Думаю, что преодолела последствия травмы.