«Член свернулся калачом и плакал»: я прочитал книгу солиста «Бонда с кнопкой» и познал жизнь (18+)

Из песен группы «Бонд с кнопкой» я до недавнего момента слышал только самые растиражированные — «Кухни» и ту, что про сидр.

Ни восторгов, ни раздражения они не вызывали. Просто не мое. А зачем слушать что-то, что не порождает никаких эмоций?

Но вселенная распорядилась по-своему, и в издательстве «Городец» вышли «Повреждения от прекрасного» — проза Ильи Золотухина, фронтмена «Бонда с кнопкой». Книжка небольшая — всего 168 страниц, — но вмещает аж четыре текста: одну повесть и три рассказа.

Необычный, скажем так, подход Золотухина к стихосложению вкупе со скриншотами из сборника вызвали интерес. Поэтому я купил книжку, твердо решив, что прочитаю ее под песни «Бонда с кнопкой», чтобы сделать сразу два дела: обогатиться музыкально и как следует посмеяться.

Сказано — сделано. Со спойлерами и цитатами расскажу, о чем пишет Илья Золотухин в каждом тексте.

Титульная повесть начинается с того, что безымянный главный герой наблюдает из окна за детьми во дворе сиротского приюта. Страницу спустя, без предисловий, «маленькая девочка с очень взрослым лицом» дышит герою под свитер. Можно подумать, что персонаж Золотухина похитил ребенка из приюта, чтобы творить всякие непотребства, но, слава богу, нет. Связи между двумя смежными эпизодами не наблюдается, хотя контекст создается пугающий.

Следом еще ужасы — боди-хоррор: «У меня очень влажная спина. Она садится на тахту около окна и смотрит… Она все время жует сухие салфетки и ничего не делает кроме». От такой картины член главного героя «свернулся калачом и плакал».

Кстати, о члене. Золотухин высказывает крайне спорный, но расхожий тезис о том, что «во всей литературе не существует адекватного описания сцен секса», и тут же дает мастер-класс. Правда, ввиду путаницы с местоимениями, опять получается хоррор: «Форточка стучит быстрее и в какой-то момент разбивается, я не успеваю снять ее с себя, она обхватывает руками мою шею и прижимается».

Так или иначе, кончив с форточкой, герой покидает «маленькую девочку с очень взрослым лицом» и едет домой, в квартиру, которую снимает с «девушками по имени Маша и толстая Люся». А по пути вспоминает некую Катю, чье «туловище было совершенно» и которая по утрам «тянулась восьмеркой, синусом», что бы это ни значило. Когда-то герой изменил Кате, а теперь страдает.

Потом мы узнаем, что он работает гробоносом в ритуальной конторе. Это, наверное, роднит «Повреждения от прекрасного» с елизаровской «Землей». Хотя такое сравнение некорректно: масштаб мысли разный — что в литературном, что в музыкальном плане. Там, где солист «Бонда с кнопкой» робко хочет конспектировать «свободу цвета кителя» вождя народов, Елизаров мечтает сшить костюм из Сталина, «из мистического тела тверже стали — на».

Почти половина золотухинского текста — разрозненные зарисовки бесприютного настоящего и такого же бесприютного прошлого. И страдания по Кате, у которой не только неведомый синус, но еще и, как выясняется, «тонкий рот с опущенными вниз уголками рта». Один раз вспоминается отец в Каире — безо всякой причины. Вероятно, это оммаж «Курьеру» Шахназарова. При желании в «Повреждениях от прекрасного» можно углядеть много отсылок.

Все это сопровождается рассуждениями о жизни, смерти и прочем. Герой сообщает нам, что не такой, как все, и не видит красоты почти нигде — «но это не безнадежность, а сознательный выбор… Мне просто неинтересно ее искать». Лукавит, конечно, ведь примерно за десяток страниц до этого отмечал красоту ног «маленькой девочки» и ее же «до неприличия красиво откляченный зад». Так автор дает понять, что герою на самом деле не чужда тяга к прекрасному.

Однажды Золотухин — или его персонаж? — признается, что не любит читать. В это легко поверить. Тогда же автор заявляет: «Единственное, что я умел — складывать слова в предложения». Немного погодя он убедительно доказывает написанное: «…капал снег, огромными хлопьями, она включила ХТК в исполнении Глена Гульда, дала мне наушник и схватила за руку, затем положила эту конструкцию мне в карман пальто».

Основной конфликт намечается примерно в середине текста, когда на пороге квартиры героя появляется «маленькая девочка». Тут надо остановиться и сказать, что этот персонаж, лишенный имени, постоянством характеристики не отличается. Девочка всегда остается «девочкой», но то «маленькой», то просто. Ее лицо то «взрослое», то «умное». Порой лица вообще нет — есть «девочка с большими глазами». В особых случаях она, как Мегазорд, собирается в «маленькую девочку с большими глазами и взрослым лицом».

В такой форме она и стоит на пороге квартиры. А еще в «развратной майке, больше похожей на тканевый лифчик». Представить этот предмет гардероба мне не удалось. «Маленькая девочка с большими глазами и взрослым лицом» сообщает, что беременна, и герои отправляются делать аборт, но в последний момент передумывают. После «маленькая девочка» демонстрирует умение крутить головой на 180 градусов: «…она вцепилась, как младенец, в простыни и рыдала в рубашку… Ее белоснежный затылок упирался мне в нос».

Чуть позднее у «девочки с умным/взрослым лицом» случается выкидыш, и она приносит плод в коробке из-под мартинсов главному герою, чтобы похоронить мертвого ребенка. Но на дворе осень — земля промерзла. Решают отложить церемонию до весны, а коробку пока держать в морозилке. Вероятно, это оммаж «Игре в классики» Хулио Кортасара или «Младенцу в холодильнике» Джеймса Кейна. При желании в «Повреждениях от прекрасного» можно углядеть много отсылок.

Приходит весна, главный герой мастерит гробик из стола, на котором когда-то занимался сексом с Катей, и хоронит плод. «Я теперь тут, трогаю дерево и загадываю что-то, как большое мудрое дерево», — пишет в конце Золотухин. Наверняка речь о том самом мудром таинственном дереве из мемов. Ведь реальные деревья — даже самые мудрые — не умеют трогать и загадывать.

Этот текст особенный, потому что автофикциональный. Пользовательница соцсети X рассказала, что Золотухин написал «Говно» после того, как ее подруга уехала к музыканту (сайт недоступен из РФ) из московской рюмочной «Зинзивер». Само заведение в тексте не упоминается. Трудно сказать, что в нем вообще упоминается. Больше похоже на набор слабосвязанных фраз или автоматическое письмо.

Вот автор сообщает: «Проблевавшись, иду. Пришел, похмелье». А вот, например, рассуждает о ложке дегтя, говорит, что она «как дьявол, в деталях» и внезапно в следующем же предложении заключает, что «речь будет почти бесконечна, без темпа, без ритма, как говно».

Дальше Золотухин задает себе вопрос: как любить мать? «Так же, как родину. Как любить родину? Так же, как себя. А как любить себя. Онанировать. А как? Не знаю». В этом тексте он, вообще, много чего не знает — «…не стать дедом. Почему? Не знаю» — и, видимо, устав быть в неведении, срывается на читателях: «Послушайте, идите в жопу. Просто идите в жопу».

На этом рассказ, как ни странно, не заканчивается. Напротив, в нем появляется хоть какая-то событийность: бывшая приезжает к Золотухину за вещами, а он выкидывает их из окна. Этот эпизод, пожалуй, отсылает к тому, как шоумен Гоген Солнцев избавлялся от одежды Екатерины Терешкович и обзывал ее «подстилкой дьявола». На такие изобретательные ругательства Золотухин не способен, поэтому ограничивается лаконичным «тварь» и неловким «сраная ты ящерица».

Чуть остыв, он забирает оскорбления назад: «…все верю, что не тварь ты, а всего лишь грусть, воплощенная в жидком теле». Это, судя по всему, отсылает к тому эпизоду «Гриффинов», когда Питер пожелал, чтобы у него не было костей, и превратился в живой студень. Впрочем, тут герой себе противоречит: страницу спустя оказывается, что девушка вовсе не бесформенная, ведь он любил ее за «грушеподобность» и, прости господи, «за мягкость, которой, кажется, не было совсем». Еще один золотухинский парадокс: любишь мягкость? а ее нет!

Через некоторое количество беспочвенных истерик автор пытается подловить читателя на незнании собственного лора. «Уныло падал снег. А как ему еще падать?» — спрашивает Золотухин. Но нас не проведешь: по прошлой повести мы помним, что снег может «капать огромными хлопьями».

Это не единственная связь «Говна» с «Повреждениями от прекрасного»: в рассказе появляется «маленькая девочка». Хотя, может быть, это совсем другая девочка, ведь у местной не «умное» и даже не «взрослое», а «красивое» лицо. «Маленькая девочка с красивым лицом и аккуратными усиками под носом. Как превратилась в какой-то пакет спермы старых мужиков?» — вопрошает Золотухин. Интересно, что ни о пакетах, ни о старых мужиках, ни об их эякуляте в тексте ничего не было.

Хотя с семенем все неоднозначно. В очередном приступе истерического самобичевания Золотухин пишет: «…я хочу быть суммой спермы и яйцеклетки». Может, речь как раз о сперме старых мужиков. Не знаю.

Что произошло в финале, кажется, не понял даже сам автор: «И то ли это конец января, то ли эпохи, то ли дура эта скрутила в рогалик и оставила жить с бубликом вместо клапанов». Сперва я подумал, что это что-то на зумерском, и отправился в интернет за расшифровкой. Но Гугл не помог.

Самый удачный текст книги, что, однако, не делает его хорошим. Здесь Золотухин избавляется от амплуа Джокера Гребанного-Циника, чтобы примерить образ озлобленного невротика. Этакий ранний Лимонов минус харизма, острый язык и ярко выраженное чувство справедливости.

Сюжет таков: в однокомнатной квартире, где живут Золотухин с Леной, останавливается подруга последней — Полина. Однажды она приводит туда гоповатого вида Ваню и заявляет, что он любовь всей ее жизни. К неудовольствию Золотухина. И скандалам.

Собственно, почти весь «Хряк» состоит из ссор и язвительных комментариев главного героя. Ну и, разумеется, из почти пацанских умозаключений Золотухина: «Как же часто мы похожи на ферму человеческих чувств со своими законами и экономикой…» Многоточие авторское.

Однажды в квартире появляется еще один тип — Саша, бывший парень Полины. Тут она понимает, что хочет уйти от Вани. Назревает скандал, но все как-то спускается на тормозах, и потенциальный жених покидает квартиру. Саша, Полина, Золотухин и Лена пьют ликер.

Уже привычная путаница с местоимениями добавляет в историю необычный поворот. Оказывается, что во всем опять виноваты неодушевленные предметы: «Мы сели за стол. Он только что сломал чью-то несчастную жизнь, но отчего-то он мне нравился». Потом Золотухина рвет в унитаз.

Венчает книжку даже не рассказ, а этюд на пять страниц. Он о том, как однажды к Золотухину без приглашения пришли бывшая с ее матерью. Девушка немного не в себе — то ли из-за расставания, то ли из-за выкидыша: есть основания полагать, что это та самая «маленькая девочка с умным/взрослым/красивым лицом».

Герои пьют чай, курят на балконе. Дочь ложится спать, просыпается. Почтальон приносит бандероль. Золотухин говорит, что ему скоро на работу, и гости уходят. Потом открывает бандероль, а в ней — красное картонное сердце. «Дует ветер и бесконечно разносит металлический запах человеческой крови…» — вот так, с многоточием, заканчивается текст.

Несмотря на скромный объем и претенциозную бессобытийность, немного приколов есть. В начале, например, Золотухин забывает слово «сумка» и называет легендарные баулы челноков «клетчатыми авоськами». Подобное, кстати, с автором уже случалось: в «Повреждениях от прекрасного» потерялось слово «окуривать», поэтому бедным попам пришлось «окучивать кадилом всякого».

Кроме того, в «Коробке» есть замечательные пейзажи. Почти инопланетные: «Проливалась осень. Бугры из соседних домов устало подпирали тучи». На этом закончим.

Спустя два часа и сколько-то песен «Бонда с кнопкой» чтение завершается. Саундтрек, сперва казавшийся мешающим, быстро превратился в мерный гул и совсем не отвлекал от уникального авторского языка. То есть в некотором роде эксперимент провален: ничего из звучащего на фоне я, в общем-то, нормально и не расслышал. Из всех композиций «Бонда с кнопкой» по-прежнему могу назвать только «Кухни» и ту, что про сидр.

Зато прочитал много кривых конструкций и неуклюжих метафор. В статье я упомянул лишь малую часть приколов. Они есть едва ли не на каждой странице и часто реально веселят. Но рекомендовать «Повреждения от прекрасного» даже ради смеха я бы все-таки не стал. И совсем не из-за риска повредиться.

Если живой классик Озон в «Тихом Дэне» постоянно употребляет прилагательное «определенный», то Золотухин отдает предпочтение местоимению «какой-то»: «какой-то пакет спермы», «какой-то поезд», «какой-то дешевый сыр», «какой-то необыкновенно сильный ветер», «какая-то шаль». Мир Золотухина — мир языковой и эмоциональной неопределенности.

Золотухин как будто плохо понимает, что должны чувствовать его персонажи, поэтому все они болтаются в узком диапазоне от «мне так плохо, ща убью себя» до «мне так плохо, ща убью вас». «Кто отказался бы трахнуть свою боль?» — спрашивает автор. Ну кто? Любой, кто не склонен к излишней драматизации и позерству.

Инфантильное позерство — в принципе, главная черта золотухинской прозы. Наверное, все мы когда-то были очарованы Генри Чинаски. Этим обаятельным выпиховой-раздолбаем, глубоко несчастной секс-машиной, которая шатается по злачным местам и влипает в истории. Вот и Золотухин очарован. Он представляет себя Чинаски — по-детски, окружая атрибутами персонажа Буковски и принимая позу, но не смея или не умея разглядеть сути.

Генри Чинаски не черствый сухарь-нигилист. Он знает, где его счастье, и отчаянно цепляется за это. Он милю толкает автомобиль под проливным дождем, чтобы обрести покой, «прижавшись к заднице» подружки. Чинаски убежден, что в мире есть хорошее, стремится к нему, верит в любовь, а потому постоянно ее ищет.

Или Луи-Фердинанд Селин, еще одна очевидная ролевая модель героя Золотухина. Селиновские персонажи не просто устраивают обмен рвотой. Писатель фиксирует умирание и разложение не людей, а идей и концепций, будь то прогресс, мораль или героизм. Провокационные — на момент написания — эпизоды стоят на крепкой смысловой базе, уверенности.

У Золотухина есть только пустое эпигонство. Да, персонажи временами приходят к подобию света, но это случается просто потому, что так надо, потому, что то же самое происходит у Буковски. Солист «Бонда с кнопкой» не знает, как привести героев к счастью, поэтому оно сваливается на них в наркотических трипах или из-за того, что пора бы уже заканчивать рассказ.

Тотальная неопределенность во всем и неспособность по-настоящему увидеть свет рождают насквозь фальшивые тексты. Все искреннее в них попросту тонет в попытках сделать «как в лучших домах», накрутить чего-то этакого, втиснуться в один ряд с «крутыми» литературными чуваками, где-то между Бардамю и Мерсо. Одиозные мемуары Ромы Желудя были в сто крат честнее: «Секс зависимость» хотя бы говорит голосом ее автора. А «Повреждения от прекрасного» оставляют только с «бубликом вместо клапанов».

Но кое-какая правда в книжке все же есть. «Бублик — это уже что-то, не последняя капля», — пишет Золотухин. И бублик действительно ни в коем случае не капля.