«После теста испы­тала отвращение к себе»: я зарази­лась ВИЧ в 21 год и пере­жила депрес­сию

ВИЧ не лечится, но ежедневная терапия  ​снижает вирусную нагрузку настолько, что можно безопасно заниматься сексом, родить здоровых детей и полноценно жить.

Это я знаю сейчас, но как только увидела положительный результат теста на ВИЧ — попрощалась с жизнью и впала в тяжелую депрессию. Заразил меня партнер, с которым у меня были абьюзивные отношения. Я начала антиретровирусную терапию и прием антидепрессантов, меняла препараты, ощущала на себе побочки.

Сейчас занимаюсь спортом и полноценно живу, только постоянно пью таблетки. Расскажу, через что прошла и как вылечила депрессию. Я не раскрываю публично свой ВИЧ+ статус, поэтому история выходит не под моим именем.

В 2019 году, когда мне было 20 лет, я завершила нездоровые отношения с партнером. Спустя год до меня дошли слухи, что он изменял мне, а у двух его бывших партнерш обнаружили ВИЧ.

Я не ощущала никаких симптомов, не болела и поэтому сохраняла спокойствие. На всякий случай решила провериться: набрала в интернете, где сдать анализы в Петербурге, и нашла «Синий автобус» — мобильный пункт профилактики фонда «Гуманитарное действие»  . Там я сдала тест на ВИЧ и через 15 минут узнала, что «плюсанула»  .

Я всю жизнь считала, что ВИЧ — это что-то грязное и связанное с неблагополучной частью общества. Я же никогда не была зависима от алкоголя, тем более — от наркотиков.

После теста испытала отвращение к себе: как я вообще смогла? За что мне это? Было обидно: я ведь даже пожить не успела. Казалось, что меня отвергнут друзья и родственники, я не смогу построить семью и жизнь скоро кончится. После разрыва абьюзивных отношений я еще чувствовала себя нестабильно, но это добило мою психику.

В «Синем автобусе» было две сотрудницы фонда. Менеджер, которая тестировала меня, сразу поддержала и дала свой контакт. Она сказала: на следующий день поедем в городской СПИД-центр и сдадим расширенный анализ, а потом начнем лечение.

Другая сотрудница поделилась, что живет с ВИЧ уже 20 лет, у нее любящий муж и трое детей. Она сказала: «Посмотри на меня, я до сих пор жива. Успокойся, все будет хорошо». Но я была так шокирована своим диагнозом, что не могла ей поверить.

На тот момент я жила с партнером и сразу же рассказала ему о ВИЧ. Я боялась его агрессии, но он поддержал меня и сказал, что не поменяет ко мне отношения. Утром мы поехали в СПИД-центр вместе, чтобы и он прошел обследование.

Сперва у меня взяли кровь, а затем повели к специалистам. Медицинский психолог пыталась понять, в каком я состоянии, насколько осознаю происходящее и готова ли пожизненно принимать терапию. Еще рассказала, что мне доступна бесплатная помощь психотерапевта. Психиатр-нарколог спрашивал, употребляю ли я наркотики и алкоголь, невролог — проверял рефлексы и чувствительность.

Эпидемиолог провела эпидемиологическое расследование  : расспрашивала, что произошло, кто меня заразил, знаю ли я его имя и фамилию. Мало того что я была в ужасе от своего ВИЧ-статуса, еще и пришлось давать объяснения и подписывать документ, что несу уголовную ответственность за заражение людей. Так сильно испугалась, что ответила, будто не помню имени и фамилии заразившего.

Анализ крови в СПИД-центре показал, что за год у меня ослаб иммунитет. В норме в крови количество CD4-клеток, которые в частности отвечают за активацию иммунного ответа на инфекции, должно быть от 500 до 1 200 клеток/мм³. У меня нашли всего 350  . При этом вирусная нагрузка — количество копий вируса на миллилитр крови — была невысокой. Чем она меньше, тем ниже риск заразить другого человека.

Мне выдали таблетки сначала на месяц: нужно было посмотреть, как я переношу терапию. Потом предстояло прийти на прием через три месяца и снова через полгода.

Молодой человек не заразился ВИЧ, хотя мы не предохранялись. Первый год он помогал мне справляться, но после мы расстались по другим причинам.

Первые таблетки, которые выдали в СПИД-центре, нужно было пить на ночь: от них могла кружиться голова. Ночью я пошла в туалет и упала — надеялась, что это первая реакция организма, но легче не становилось. За два месяца лечения у меня упала работоспособность, появилась жуткая усталость.

Я ощущала себя разбитой и была близка к тому, чтобы бросить лечение: лучше жить недолго, чем так мучиться. Тогда вспомнила женщину с ВИЧ из «Синего автобуса» и позвонила ей. Она предположила, что мне просто не подошли препараты.

По ее совету я пошла к инфекционисту, и мне изменили схему лечения. Новые таблетки можно было пить в любое время дня, но строго по расписанию. Это важно при приеме любых препаратов для борьбы с ВИЧ: иначе концентрация препарата в крови упадет, вирус начнет мутировать и станет трудно подобрать лечение. Я ставила будильник и вела дневник приема в приложении.

Спустя неделю головокружение прошло, и, казалось, вернулась нормальная жизнь. Но вскоре появилась апатия, ухудшилась память, был плохой прерывистый сон. Чтобы подавить тревогу, я начала пить алкоголь — а это депрессант, так что становилось хуже. Еще я нередко компульсивно переедала.

Один из врачей порекомендовал сходить к психиатру. Так в 2022 году мне диагностировали депрессию и генерализованное тревожное расстройство. Сейчас я понимаю, что депрессия начала формироваться еще после тяжелых отношений и обнаружения ВИЧ. Но тогда я мало знала о ментальном здоровье, не понимала, что происходит, и не обращалась за помощью.

Мне выписали антидепрессанты, я перестала пить алкоголь и через месяц удивилась, что жизнь может быть совсем другой. Привычные приступы тревоги прошли, но я все еще ничего не хотела и не чувствовала.

Я посоветовалась с другими врачами и узнала, что проблема может быть в схеме АРТ: препараты незаметно влияли на нервную систему. Инфекционист назначил третью схему — на ней я уже полтора года. Еще я начала ходить на психотерапию: поняла, что одни таблетки меня не вылечат.

Я сменила трех психологов, с последней занималась два года, пока она не ушла в декрет. Весной 2025 года я вылечила депрессию и слезла с антидепрессантов. Бывает, что меня накрывает плохое настроение, но я с этим справляюсь. Энергии хватает на работу, занятия спортом и бытовыми делами.

Раз в полгода я обязательно езжу в СПИД-центр, где получаю АРВ-препараты на следующие шесть месяцев и прохожу обследования. Моя вирусная нагрузка еще в первый год снизилась настолько, что современные тест-системы не фиксировали вирус в крови. Уже пять лет показатели ни разу не поднимались. По исследованиям, в таком случае риск передачи ВИЧ при половых контактах, а также от матери к ребенку меньше 1%.

В СПИД-центре работают психиатры, наркологи, инфекционисты, эндокринологи, гинекологи, неврологи — ни за один прием врача я не заплатила. Там же мне бесплатно делали УЗИ, флюорографию, ЭКГ, фиброэластографию печени  . Все специалисты общаются вежливо и без осуждения.

Иногда я шучу, что у ВИЧ-положительного статуса есть плюсы: мы постоянно проверяем здоровье и всегда лечимся вовремя. Я спокойно пила лекарства от гриппа и простуды параллельно с терапией — препараты между собой не конфликтуют.

Первые месяцы я думала, что обязана раскрывать свой статус всем врачам. Однажды сообщила диагноз пожилому гинекологу. Он грубо допрашивал, употребляла ли я наркотики, унижал меня и высмеивал: «Да, конечно, а как вы тогда это все подцепили?» Я ревела всю дорогу домой. Тогда еще не знала, как себя защитить, — сейчас бы устроила скандал, написала заявление на врача и пошла к заведующему.

Позже мой инфекционист и другие врачи объяснили, что не обязательно говорить о своем статусе каждому медику  . В любых процедурных кабинетах должны использовать одноразовые инструменты и соблюдать базовые правила безопасности, чтобы избежать передачи любых заболеваний. А при назначении препаратов достаточно проконсультироваться с инфекционистом, совместимы ли они с терапией.

Пока я продолжаю скрывать свой статус, потому что боюсь быть отвергнутой. Мне было бы больно ощутить предвзятое отношение от тех, кого считаю близкими. Многие до сих пор думают, что ВИЧ — болезнь маргиналов, секс-работников или наркопотребителей. Пока не столкнулась с вирусом, я тоже верила в такие мифы.

Сейчас о моем статусе знают люди, которым я доверяю: бывший партнер, несколько друзей, сестра и брат. Поначалу они переживали, сестра даже плакала и боялась, что со мной что-то случится. Но после моих объяснений страх ушел — и сейчас все ведут себя со мной так же, как раньше. Родителям, бабушкам и дедушкам я говорить не стала. Хочу, чтобы они не переживали и жили спокойно.

Еще я пыталась связаться с заразившим меня парнем, но он отрицал свою вину и затем пропал. Позже я раскрыла эпидемиологу его имя и спросила, могу ли его засудить. Специалист ответила, что в России крайне сложно доказать намеренное заражение вирусом. Придется потратить кучу нервов, а о ВИЧ, возможно, узнает все окружение. Я поняла, что не выдержу такого давления, а мое психическое состояние мне дороже.

После расставания с партнером у меня не было серьезных отношений. Я боюсь, что новый молодой человек может отреагировать резко и неадекватно или даже раскрыть мой статус другим людям. Не знаю, как пережить боль, если влюблюсь, увижу с человеком будущее и рождение детей — а он от меня уйдет.

Я бы хотела жить с открытым лицом — публично говорить о своем ВИЧ. Восхищаюсь внутренней силой таких людей и надеюсь, что когда-нибудь так смогу.

В начале моего лечения меня позвали работать в фонд «Гуманитарное действие». Предложили стать социальным работником — сопровождать пациентов с ВИЧ и другими инфекционными заболеваниями к специалистам и быть на связи для поддержки и консультаций.

В то время мне было непросто: я ушла с работы, все закрылось на карантин, ухудшилось самочувствие. И тут в моей жизни мог появиться смысл — поддерживать людей с такой же проблемой, как у меня. Я всегда любила помогать, поэтому согласилась.

Первые годы работала с клиентами фонда: сопровождала в СПИД-центр, помогала не бояться врачей и терапии. Сейчас занимаюсь еще и обучением: выступаю с лекциями, готовлю материалы — например, в 2025 году написала шесть брошюр о ВИЧ.

Я сталкивалась с ВИЧ-диссидентами, которые не верят в существование диагноза. Они убеждены, что вирус — заговор фармкомпаний. Из-за этого не лечатся, представляют опасность для окружающих и в итоге умирают.

Другое распространенное заблуждение звучит так: «Я же был у врача, сдавал анализы крови, ничего страшного не обнаружили — значит, у меня нет ВИЧ». Но обычные обследования не показывают вирус — тесты на него нужно сдавать отдельно.

Мне нравится, что наша работа совсем не похожа на обычную. Мы помогаем прежде всего уязвимым группам людей: секс-работникам, наркопотребителям — тем, кого часто отвергают и кому просто некуда обратиться.

Многие думают: «Наркоман — значит, сам виноват». Но чаще всего за этим скрывается травмирующий опыт в детстве. Многие пережили потери, насилие, оказались в трудной ситуации, или их «подсадили» малознакомые или близкие люди.

Из-за страха наказания и стигмы люди не зовут на помощь. Один наркопотребитель еле дошел до нас с температурой 40 °C — он не звонил в скорую, потому что боялся: приедет полиция. Наша миссия в том, чтобы благодаря равному доступу к медицине и праву на здоровье люди перестали умирать от передозировок, ВИЧ-инфекции или совершать суицид.

В фонде я повидала всякое. Однажды 31 декабря привезли мужчину, который похудел на 15 кг за две недели, попал в больницу с «отравлением» и только там узнал о ВИЧ. Он не был россиянином, а документы потерял. Фонд оплатил его анализы и лечение в партнерской клинике — так поступают, если человек не может попасть в государственный СПИД-центр. Но мужчина был настолько истощен, что скончался прямо в праздники.

Бывает и так, что человек, впервые узнавший о ВИЧ уже в критическом состоянии, справляется с болезнью. Мы помогаем начать терапию, он принимает лекарства и постепенно выкарабкивается. Радостно видеть, как человек расцветает, уже сам ходит на работу и хочет жить.

Один из клиентов фонда готовился переехать в Южную Корею к отцу, чтобы получить высшее образование. Но когда у молодого человека выявили ВИЧ, тот от него отрекся. Парень не знал, зачем ему жить дальше. Мы помогли ему пройти обследования и начать АРВ-терапию, а сейчас он понемногу восстанавливает свою жизнь благодаря поддержке психолога фонда.

Парень много нас благодарил, приносил конфеты. В такие моменты я горжусь нашей работой и чувствую: помощь одному человеку — уже целая спасенная жизнь.