Трое на скамейке. Падение будничных декораций в одной встрече

У всех нас есть отношения, которые мы выстраиваем всю жизнь, хотя развивать их — занятие весьма противоречивое, а описывать их сейчас означает увести разговор совсем в другое русло, а, скорее всего, погрязнуть, никак не перейдя к самой истории, которой хотелось бы поделиться.

Но каждый раз от соприкосновения с подобной подругой в своей жизни я ощущаю, что какая-то часть моей внешней скорлупы у меня обязательно отпадает — я становлюсь шире, трагически шире в такие моменты. Но сейчас не о ней, а скорее о том методе, который она на сей раз использовала, чтобы лишить меня скорлупы.

Как это часто бывает, достаточно глубокие внутренние прояснения происходят с нами в абсолютно бытовых условиях, в рутинных действиях, происходящих с нами изо дня в день. Когда в эти действия с двух ног в поле твоего внимания входит объект, который ранее абсолютно не вырисовывался.

На протяжении трёх лет я проделывал один и тот же маршрут из дома на работу, пытаясь ужиться в костюме офисного работника. Но чем больше я скрывал истинных желаний за пуговицами рубашки, тем более наэлектризованной выпячивалась кудрявая причёска, отражающая внутренний бунт.

В метро и на пути до работы мне встречались одни и те же лица, я их не знал, но видел изо дня в день. Зубы мы, конечно, друг другу не чистили, но без каких-либо договорённостей у нас складывалась совместная утренняя рутина в метрополитене.

Но ещё на этом пути порой встречались и куда более редкие персонажи. Видимо, распорядок их дней был тоже упорядоченным, но куда-то они в своём маршруте регулярно ходили налево — относительно меня.

И вот одним из таких системных прогульщиков был местный бомж, который обитал на станции метро «Юго-Западная» близ моего профессионального пристанища.

В первую очередь он, скорее всего, был трагичным пьяницей, как я вспоминал впоследствии, а во-вторых, уже бомжом, но это я ему приписываю автоматически из-за неопрятно стареющей внешности, длинного засаленного каре асфальтового цвета и пятен на одежде, по которым можно составить карту его передвижений на протяжении последних лет.

А также давно потерявшихся глаз, которые практически не выдавали взгляд во внешний мир, а были где-то глубоко внутри и веки постепенно реагировали на это состояние вечного внутреннего заката. Заката, пожирающего весь душевный мир и человеческие начала.

За попрошайничеством я его не помню. Помню лишь, как он сидел в алкогольном забвении на разных лавочках, передвигался от одной до другой в состоянии энергосбережения. Хотя вот ассоциативно мозг, конечно, хочет приписать условному бомжу какие-то таблички в руки и что-то ещё, но это будет неправда.

Но в тот мой период он просто был, и я к нему относился так, что он просто был, не наделяя его образ наличием внутреннего диалога и размышлений, которые позволяю себе сегодня.

Этот маршрут до работы был для меня сплошной падающей декорацией, за которой скрывалась настоящая красочность внешнего мира, а главное — люди.

И вот будничным осенним утром я увидел, что он сидит на лавочке, всё как обычно, на подзарядке. Я бы даже не вспомнил об этом, если бы не обратный мой путь домой, когда спустя восьмичасовой рабочий день я шёл мимо, а он сидит всё так же неподвижно.

Быть может, он, конечно, и менял позу и вообще куда-то отходил и у него были дела, но к моему обратному пути он вновь сел ровно туда же. Он сидел, как на школьной фотографии, да только его одноклассников уже вокруг нет. Или он перепутал день и пришёл, когда уже никого не было. Но заметил я то, что ранее за ним никогда не замечалось. У него изо рта повисла длиннющая слюна.

Мы в детстве так любили играть с братом, когда отпустишь слюну с балкона, а она тянется (гуляет), особенно если ты перед этим выпил яблочный сок, а потом нужно молниеносно потянуть её обратно, а если капнула, то всё, ты проиграл. Но вот он сидел и как будто занимался тем же самым, да только не играл ни во что.

Я встал напротив него в паре метров. И вот тут и начался наш с ним первый молчаливый диалог, когда я вдруг осознал, что в человеке есть жизнь, а точнее, её остатки, и висят они в нём ровно на этой слюне, оборвётся она — и всё, нет человека, доиграл.

А диалог состоял лишь из гула, ведь мы не проронили ни слова. Но только его гул угасал вместе с жизнью, а от моего трескалась та самая скорлупа, предвещающая встречу с подругой.

Что я ранее делал в подобных ситуациях? Всегда вызывал скорую. Как-то вот эта команда во мне была вымуштрована, видишь, человеку плохо — подойди и помоги; не можешь помочь — вызывай скорую.

Рука уже привычно потянулась за телефоном, набрать 112, но в какой-то момент она остановилась, а в голову залетела колибри, которую я ранее никогда не видел.

И задала мне один простой вопрос: «А что поменяется?»

Вот действительно: что по-настоящему поменяется? Приедет сейчас скорая, они ему наверняка помогут, но будут с ним долго возиться, возможно, даже прокапают в больнице несколько дней, но через неделю он снова окажется на этой лавочке, как я это наблюдал ранее в другие времена года.

Всё как всегда, а своим звонком, вот этой привычной инициативностью, я, возможно, отвлеку врачей от какого-то вызова, где в человеке ещё есть тяга к жизни, тот самый запал, на котором люди тянутся к своим последним драгоценным вздохам из последних сил.

Я не знаю, сколько я простоял напротив него. В момент внутренних откровений время отсутствует, пожалуй, целую осень, а, быть может, и жизнь.

Я выдохнул и решил пойти дальше. Слюна не капнула, и он как сидел, так и остался сидеть. Мы даже не попрощались, а я шагнул обратно в свою декорацию, страхуя себя от следующих откровений.

А далее — ничего особенного. Метро, дом, ужин, сериал, сон, перед которым я, может быть, немного о нём вспомнил, а точнее — о себе: правильно ли я поступил? Но перед сном я обычно себя успокаиваю, а не разгоняю, иначе зачем ложился-то.

Успокоил, а далее вновь: утро, завтрак и шаг в рутину. Прохожу мимо лавочки, а там полицейская машина, а он как сидел, так и сидит, но только полицейские сверху зачем-то надели на него чёрный пакет на половину туловища. Зачем они его надели, я прекрасно понимал, но из-под него всё так же выглядывали две ноги, которым суждено было последними попрощаться с окружающим миром, оставаясь ещё частью декораций.

Его ноги остались там. А мои пошли дальше.

Они донесли до коллег на работе эту новость, все, конечно, разохались и разахались. Оказывается, все его тоже знали. И он напоследок вспыхнул в каждом из нас сквозь десятки рабочих задач и сделал это не шелохнувшись.

А я потом не раз возвращался мысленно на ту самую лавочку. И даже часть рассказа написал вам именно с неё. Ведь на этой лавочке он сблизил меня с моей же подругой.

Раньше в подобных ситуациях я бы её стал отговаривать, задавал ей вопросы: почему, зачем, а главное — за что? Я рассуждал, что она могла бы и попозже, ещё слишком рано, у них ещё были дела. Она, как всегда, ничего не говорила в ответ.

Но тем осенним днём я осознанно сел с ней на одну скамейку и не стал ей мешать.

Она чисто сделала своё дело, сыграла на тоненького и, главное, знаете, сразу двоих забрала с собой: его и ещё одного кудрявого рассказчика, который собирался, быть может, всем горделиво пересказывать, как спас нуждающегося, по его мнению, в помощи человека.

Но смерти ведь тоже нужен смысл бытия и пространство.

Бывайте, друзья, и берегите себя.

А подруге до встречи.

Без злобы дня.

P. S.

Странно говорить ей «до встречи», когда она постоянно рядом и помогала мне дописать этот рассказ. Да и не подруга она мне вовсе.

Но об этом позже.