Тетрадь с рецептами, снимки и люстра: вещи, которые напоминают об умерших близких

В мои 15 лет двоюродный дедушка подарил мне «Зенит».

Я почти не знала его и не подозревала, что он годами фотографировал жизнь родного города. Спустя много лет я случайно нашла его снимки в коробках, которые собирались выбросить, и сохранила их.

Иногда обычные вещи хранят больше воспоминаний, чем кажется. Они помогают почувствовать связь с близкими, узнать тех, с кем не успел познакомиться, и сохранить частичку больше не существующего дома. Я поговорила с разными людьми о вещах, которые напоминают им об умерших близких, и поделилась своей историей.

Моя мама родилась в Карабаше — маленьком городке на Южном Урале. Оттуда родом вся ее семья: родители, их братья и сестры, многие поколения родственников. После университета маму по распределению отправили в сибирское Кемерово, где она познакомилась с моим папой. Сейчас мама по-прежнему там, а я переехала в Москву. Иногда я приезжаю к ней, иногда она ко мне, но, как ни странно, удобнее всего нам встречаться ровно посередине — в Екатеринбурге, где живет большая часть маминой семьи.

Карабаш часто представляют мрачным и черным из-за металлургического производства, появившегося еще в советское время. Город считается одним из самых грязных в России: отходы окрашивали реки, деревья, склоны и небо в графитно-красные оттенки.

Но у меня Карабаш ассоциируется с детством. Каждые несколько лет мама отправляла меня и брата к бабушкам. Мы гуляли по горам и среди лысых деревьев, собирали ягоды, ночевали в голубом покосившемся домике у склона.

Во взрослом возрасте я попала в Карабаш лишь в 2024, когда мама предложила встретиться с семьей на майских праздниках и привести в порядок могилы. Связанные с прощанием ритуалы всегда были для нас важны. Кажется, с таким огромным числом родных в детстве я бывала на похоронах чаще, чем в кино. А одно из моих первых воспоминаний — как на поминках дедушки я рассмешила горюющих тетушек шуткой, уже не помню о чем.

В один из вечеров во время чаепития я нашла дома какие-то коробки. Мне сказали, что внутри фотографии двоюродного дедушки Юры. Тетя собиралась использовать их для розжига.

С дедом Юрой мы почти не были знакомы — несколько раз встречались на семейных мероприятиях, иногда я попадала к нему в квартиру в Карабаше. Когда мне было 15 лет, он тяжело заболел и подарил мне свой «Зенит». Только за пару месяцев до его смерти я узнала, что дедушка снимает.

Он работал на металлообрабатывающем заводе и не считался профессиональным фотографом. Торжественные мероприятия вроде парадов, школьных линеек и официальных визитов доверяли снимать «главному» фотографу. Зато деда Юру звали пощелкать «по дружбе и за стопочку», когда кто-то рождался и умирал, класс отправлялся в поход, а в саду расцветала сирень.

Я и не подозревала, что он сделал столько снимков. Две коробки были набиты фотографиями 60, 70 и 80-х годов. Большинство принадлежало дедушке, но среди них оказались и более старые кадры — из 20-х, 30-х годов, а некоторые, возможно, даже из 19 века. Целый архив городской жизни. Кто именно снимал, мы определяли по датам, обычно написанным сзади карандашом, и по воспоминаниям родственников.

Целый вечер мы с мамой и тетей разбирали архив. Они узнавали лица одноклассников и дальней родни, места, где отдыхали и учились. Я попросила тетю никогда не выбрасывать снимки и на всякий случай отсканировала их.

Позже сын деда Юры, дядя Гриша, поделился снимками, которые пылились в его коммуналке в Петербурге, — часть из них сделана другими фотографами. А еще передал мне аппараты, с помощью которых дедушка проявлял снимки.

Теперь фотографии деда Юры висят у меня дома рядом с моими собственными — словно это продолжение одной истории. Только спустя некоторое время я осознала, насколько буквально связаны наши снимки: фотография моей 19-летней мамы перед поступлением в институт и кадры моих прогулок с 19-летними друзьями сделаны одной и той же камерой, которую дедушка когда-то подарил мне.

Сейчас я работаю пиар-специалистом в фонде «Второе дыхание». И теперь поняла: у меня буквально в крови моя профессиональная жизнь — находить и рассказывать истории, гоняться за визуалом и хорошим кадром.

В 2026 году я работала над проектом фонда, который исследует связь вещей, памяти и горевания, — «Все, что останется после меня». Иногда во «Второе дыхание» приносят вещи ушедших людей и просят позаботиться об их дальнейшей судьбе. А в соцсетях спрашивают, что делать, если нет сил разобрать гардероб после смерти близкого человека.

Собирая истории других, думая о своей семье и размышляя, а что бы я оставила после себя, понимаю: вещи — это еще один способ сохранить и передать любовь.

У меня много памятных вещей, которые я давно храню. Среди них — металлическая коробочка из-под сладкого подарка на Новый год. В ней лежат маленькие сокровища из детства: например, аксессуары для куклы.

Когда я училась в школе, мама дважды в год ездила по работе на Сахалин и привозила разные сувениры — от корюшки и красной икры до необычных канцелярских принадлежностей и игрушек.

Один раз она подарила мне Мидж — лучшую подругу Барби. Это была кукла редкой серии — беременная: к ней крепился живот на магните, куда помещался младенец. В комплекте шла детская кроватка, пеленальный столик, тазик и всякие штучки для малыша. Думаю, мама купила ее как большую диковинку — у нее самой никогда не было Барби.

Куклу сильно потрепала жизнь, и я ее не сохранила: в коробочке лежит только маленький мишка, которым играл ребенок Мидж. Мне было важно сберечь кусочек этого подарка, так как для мамы он был ценным. А для меня мишка — свидетельство маминой любви, ее любознательности и внимательного взгляда на красивое и необычное вокруг.

Моя бабушка Аня, мама моей мамы, умерла в молодости из-за клинической депрессии. Маме не было и пяти лет, и они с братом попали в детский дом. Все вещи и фотографии бабушки будто растворились. Потерялась даже могила: бабушку похоронили не в селе, а по месту работы. Осталась только одна фотография, сделанная во время похорон, в образе невесты Христа.

Я мультидисциплинарный художник, и эта история легла в основу моего проекта Still live  . Когда от человека совсем не остается вещей, кажется, что и память о нем исчезает. Я начала рисовать портреты-натюрморты на ткани, пытаясь восстановить контакт с человеком, которого никогда не видела. Для этого изучала фотографии 30-х годов, когда бабушка была молода, складывала из одежды жесты.

Проект в процессе работы перерос в размышления об образе памяти, связях с прошлыми поколениями и осознание смерти как части жизни. Так вещи стали незримым мостом между нами и теми, кто жил до нас. Мне кажется, иногда они могут рассказать о человечности даже больше, чем сами изображения людей.

После смерти мамы я задумался: какие из ее вещей несут для меня эмоциональную ценность, а какие — нет. Например, оказалось, что все содержимое ее гардероба меня совсем не интересует. Я хотел только, чтобы одежда пригодилась кому-то еще, поэтому с радостью отдал все нуждающимся знакомым.

Себе же я сохранил тетрадь с рецептами и записями. Это была простая общая тетрадь, обычно она лежала в деревенском доме у телевизора. Я никогда не обращал на нее внимания — обычный бытовой предмет, расходный материал повседневности. Но после утраты тетрадь вдруг приобрела ценность: родной почерк, фактура пожелтевших страниц, тонкий круг от поставленной на страницу чашки кофе.

Тетрадь, как и написано на обложке, оказалась действительно общей. В ней кроме мамы оставляли записи бабушка и дед. Рецепт салата со свеклой соседствует с телефоном «врачихи» из города, запиской «папа, уехала в Серпухов, буду вечером», расчетом надбавки к пенсии и датой рождения внука Вовы — то есть меня. Все добавляли что-то свое в этот коллаж. И всех я потерял: бабушка ушла за два года до мамы, а дед не совсем здесь — в деменции.

В тетради я не нашел лишь один рецепт — торта «Наполеон», который мама готовила на Новый год. Ничего вкуснее я в жизни не пробовал. Но, возможно, он, как и эта тетрадь, — символ и воспоминание. И особенным его делают именно время и память.

Когда умерла бабушка, мы отвезли ее одежду в приют. Из вещей остались только очки, но и их мы потеряли, когда продавали квартиру, в которой жили вместе. В доме сделали капитальный ремонт, и теперь, когда я проезжаю мимо, даже не узнаю наш балкон.

Зато у меня остались поразительно четкие воспоминания о том, как выглядела квартира. Я могу по памяти воспроизвести кресло, где бабушка сидела, ее любимый халат, наш балкон в диком винограде. Возможно, сейчас этот халат носит какая-то пожилая женщина в приюте.

Я не верю в загробную жизнь, поэтому для меня потеря близкого человека окончательна. Бабушка умерла в нашей старой квартире, и теперь это место мне недоступно. В детстве я часто рисовала для нее красивые домики в разрезе и обещала, что, когда вырасту, куплю ей дом. Я так и не успела этого сделать.

Поэтому я решила воссоздать дом, в котором мы жили, в цифровом пространстве. Я использовала фотографии из семейного архива, современные снимки района и скриншоты с карт. Получилось интерактивное пространство, по которому можно виртуально гулять, рассматривать комнаты и детали. В нем я восстановила не только само место, но и собственную память о нем.

Обычно вещи напоминают нам о прошлом: мы видим старую фотографию или знакомый предмет — и вспоминаем человека. У меня все наоборот: память о доме остается со мной постоянно, но самого дома больше нет. Именно воспоминания побудили меня вернуть его в мир — сначала цифровой, а затем и физический.

На персональной выставке «Дом на песке» я показывала записи виртуальных прогулок на небольших экранах в рамках, а также создавала физические объекты с изображениями из цифрового пространства. Среди них были слайды, вставленные в проекторы-телевизоры: чтобы увидеть изображение, зрителю нужно было приблизиться и заглянуть внутрь.

Так я пытаюсь показать память о доме и бабушке как хрупкую материю. Для меня и виртуальное пространство, и физические объекты — не просто напоминания о прошлом, а способ сделать его видимым и поделиться им с другими. Еще это моя попытка примириться с утратой — бережно, но без иллюзий. Я не могу вернуть бабушку или прежний дом, но могу восстановить их образ и найти для него место в настоящем.

Моя бабушка умерла от рака летом 2019 года. Она жила одна на Пресне, в доме с видом на «Москву-Сити». Это была классическая советская квартира в лучшем смысле этого слова: с ковром на стене, люстрами под потолком.

Двушка была завалена разными артефактами, и я начала их разбирать. От бабушки осталось много новых вещей, которые она бережно хранила: от халатов и постельного белья до наборов столовых приборов и драпового пальто. Но все, что было спрятано в шкафах и в шифоньерах, чтобы не дай бог не повредить, не несло для меня никакой эмоциональной ценности. От этого я избавлялась в первую очередь: раздавала, продавала и выбрасывала.

Так, я за 5 000 ₽ продала на «Авито» какой-то невероятный китайский чайный набор. Бабушка всегда говорила, что он станет моим приданым. Но когда я выходила замуж, я о нем и не вспомнила. Хрусталь из буфета пришлось отдать даром — его никто не покупал.

Так я сохранила кружку с щербинкой и странную сахарницу с выцветшей собакой. С ними мы пили чай, когда приезжали с мамой в гости.

Наверное, главной для меня вещью стала чехословацкая люстра — настолько огромная, что задеваешь хрусталь головой, когда проходишь под ней. Сейчас она висит у родителей мужа — там высокие потолки, и она смотрится соразмерно.

Я неожиданно настолько полюбила такие светильники, что мы поменяли все в квартире супруга на хрустальные. Они правда красивые и красиво играют на солнце. А когда по квартире идет сквозняк, висюльки «дребеденькают».