«Можно жить с родственниками и погибать без помощи»: кто и как должен заботиться об одиноких пожилых

В 2021 году 32% пожилых россиян жили в одиночестве — за десять лет этот показатель вырос на 8%.

О многих из них некому позаботиться, если они серьезно заболеют или столкнутся с деменцией. С учетом старения населения и тренда на одиночество эта проблема со временем будет становиться лишь более острой.

Мы поговорили с директором фонда «Старость в радость»  ​Елизаветой Олескиной о том, как в связи с этим должна измениться система государственной поддержки. Обсудили, в чем разница между одиночеством и жизнью в одиночку и могут ли спасти ситуацию частные пансионаты и личные накопления. Фрагменты этого интервью вошли в эпизод подкаста «В курсе рубля» о «серебряной» экономике.

— В России растет число одиноких людей, в том числе — среди пожилых. Судя по демографическим тенденциям, в будущем их станет еще больше. Как вы считаете, готовы ли наше общество и государство к этому, учитывая высокую социальную нагрузку  ​и низкие пенсии?

— Безусловно, сейчас мы готовы гораздо лучше, чем 10 или 15 лет назад. Меняется государственный подход: например, Минтруд совместно с нашим фондом и другими общественными организациями разработал Стратегию действий в интересах граждан старшего поколения до 2030 года. В ней закреплено важное право человека как можно дольше оставаться дома и получать помощь в привычных условиях. Работает много программ активного долголетия.

В 2018 году появилась система долговременного ухода, СДУ, — государственная программа помощи пожилым и людям с инвалидностью, которые частично или полностью утратили способность ухаживать за собой. Она развивается с 2018 года в виде пилотного проекта во всех регионах. Минтруд включил в пакет 50 услуг, которые предоставляют бесплатно в зависимости от уровня нуждаемости. В их числе — гигиенические процедуры, прогулки, помощь с передвижением, питанием и приемом лекарств, поддержание когнитивных способностей.

Но до системного решения проблемы пока далеко. Сейчас помощь по СДУ получают чуть больше 10% нуждающихся — 184 000 человек. К 2030 году таких должно стать не менее 500 тысяч — около трети. Надеемся, что так и будет.

При этом я считаю, что следует готовиться не столько к эпидемии одиночества, сколько к росту числа людей, которым понадобится помощь и уход. Растет продолжительность жизни, и увеличивается период, когда они зависимы от посторонней помощи. Подход к заботе об этих пожилых нельзя строить на предположении, что где-то есть дочка, невестка или внучка, которые все бросят, приедут и закроют их потребности. Так просто не сработает.

Наш фонд начинал с помощи пожилым, которые были физически одни и не получали поддержки. Но мы быстро поняли, что одиночество и потребность в уходе — разные вещи. Кто-то живет один и прекрасно справляется, а кто-то — с родственниками, но при этом буквально погибает без необходимой помощи и остается никем не замеченный.

— Какие расходы сегодня несет государство на социальную поддержку пожилых людей помимо выплаты пенсий?

— Таких расходов, на самом деле, много — приведу несколько примеров:

• социальное обслуживание на дому, — оно бесплатно для отдельных категорий пожилых людей — например, при низком доходе;
• забота о проживающих в интернате. За это они платят до 75% дохода, обычно пенсии, но это лишь малая часть реальной стоимости — остальное финансирует регион;
• покупка технических средств реабилитации — например, специальных кроватей и колясок;
• медицинская помощь;
• оплата социальных работников и необходимой инфраструктуры;
• субсидии и льготы.

Но важно и другое. Мы не видим значимую часть экономики ухода, потому что эту работу бесплатно выполняет семья. Например, дочь ездит за продуктами для пожилого отца, сын отвозит его к врачу, а жена ухаживает дома. Кто-то для этого уволился, а кто-то может сорвать спину и сам слечь.

Чем меньше родственников, тем ощутимее эта работа. Я считаю, что она должна стать видимой, а семья — получать максимально возможную поддержку. Так, в системе долговременного ухода родственник вправе претендовать на оплату  ​за уход за близким или же получить стороннего помощника.

Если семья тянет уход сама и без поддержки, это ведет к трагическим случаям. Бывает, к нам в фонд обращаются социальные службы и просят помощи: жена ухаживала за мужем с инсультом три года и упала, у нее перелом шейки бедра. И мы понимаем: она поскользнулась не случайно, а замучилась из-за отсутствия поддержки.

Нормально организованный уход — не только дополнительные траты со стороны государства, но и возможность вернуть членов семьи на рынок труда. Так, дочка сможет сохранить занятость, а не круглосуточно бегать между своим домом и мамой. В системе долговременного ухода даже есть показатели, позволяющие оценить, сколько родственников смогли вернуться к работе или сохранить ее благодаря организованной помощи.

— Что сейчас мешает развитию СДУ?

— Рынок ухода — это люди. Сложно замотивировать соискателей идти работать в эту непростую сферу. Такой труд должен быть духовно близким человеку и качественно оплачиваться, а сейчас далеко не так.

Другая проблема — нехватка ресурсов. Людей в беде становится больше, ресурсов у системы — только меньше. Поэтому встает вопрос: как нам всем поддержать тех, кто прямо сейчас нуждается в помощи? Что способно сделать государство, как могут подключиться бизнес и общественные организации?

— Насколько может возрасти нагрузка на государство в следующие 20—30 лет, учитывая тренд на одиночество? Вероятно, родственников, способных ухаживать за пожилыми, станет меньше.

— Повторюсь, что ориентировалась бы не на семейный статус, а на реальную потребность в помощи. Бывает, человеку 90 с лишним лет, он живет сам по себе и ни в чем не нуждается — ходит в клубы для пожилых, сам заботится о товарищах и соседях. Если его спросить, одинок ли он — такой пенсионер покрутит пальцем у виска. А у кого-то есть дочь, но у нее самой инвалидность или она работает за тысячу километров.

Среди наших подопечных есть женщина, у которой семеро сыновей, но она осталась без их поддержки. А другую сын душил подушкой после любой неудачи на работе. Неверно оценивать потребность в уходе по принципу: «У вас есть родные, значит, вам не нужна помощь, нет — значит, нужна».

— Но ведь если одиноких людей становится больше, то и тех, кому некому помочь, будто бы должно становиться больше?

— Я была бы аккуратна с подобными утверждениями. Думаю, многие из тех, кто живет один, надеются дожить до ста лет и умереть, скажем, от прыжка с парашютом. И они совершенно не планируют становиться зависимыми, а многие сознательно вкладывают ресурсы в то, чтобы сохранить здоровье.

И наоборот, иногда дети пожилого человека из-за болезни не могут заботиться даже о себе, и он надрывается и тратит последние силы, чтобы поднять внуков и правнуков. Помощь понадобится ему, безусловно, раньше, а у семьи для этого нет ресурсов.

При этом я абсолютно согласна, что систему социальной поддержки ждет огромная нагрузка и вызов. Но это связано не столько с соло-экономикой, сколько с тем, что люди живут дольше и нуждаются в ежедневной поддержке десятилетиями.

— Учитывает ли государство при определении объема помощи, есть ли у пожилого человека семья?

— В системе долговременного ухода единственный критерий — потребность в уходе, от которого зависит объем часов. Например, при первом уровне человек частично утратил самостоятельность, и ему доступны 11—14 часов бесплатного ухода в неделю. А при третьем требуется наиболее интенсивный уход — до 25—28 часов. При этом не важно, есть ли у него родственники, живут ли они вместе — и это правильно.

Впрочем, какие-то ограничения возможны на региональном уровне — в том случае, если помощь финансирует местный бюджет. Например, где-то при наличии родных человека могут не устроить в государственный дом престарелых  .

— Как одиночество влияет на самочувствие пожилых людей? Правда ли, что одинокие чаще болеют?

— Я бы еще раз подчеркнула: важно отличать жизнь в одиночку и чувство одиночества. Кто-то из пожилых остался без родных, но у него много друзей — и он ощущает, что живет полной жизнью. А другой чувствует себя одиноким в семье, воспринимает себя как обузу и хочет скорее умереть, лишь бы не мешать близким.

Каждому важно чувствовать себя нужным и включенным в жизнь. И физическое состояние, и когнитивные способности зависят от того, хочется ли человеку вставать с кровати или он не видит в этом смысла.

Вспоминаю рассказ коллеги из другого фонда о пожилой подопечной. Ее дети жили в другой стране, и она перестала посещать дневной центр для пенсионеров — уже не могла туда дойти. Женщина позвонила в НКО и попросила: «Мне очень страшно, не оставляйте меня в гаснущей темноте моего одиночества». Она почти физически ощущала, как проваливается во мрак, который, словно вода, кругами сходится над ней. В фонде постарались помочь ей по мере возможности.

Мы с коллегами видим: главная опасность — сочетание социальной изоляции со снижением или потерей самостоятельности. Важно, чтобы рядом с пожилым был кто-то, кто заметит изменения: например, если тот перестает принимать лекарства или забывает поесть. Иначе их можно обнаружить слишком поздно.

Волонтеры нашего фонда ведут с одинокими пенсионерами переписку, навещают их на дому и в интернатах, передают гостинцы, проводят мастер-классы, чаепития, концерты и просто общаются. Идея не в том, чтобы развлечь: мы даем пожилым людям возможность оставаться частью общества, быть любимыми и нужными.

Еще мы закупаем дрова или уголь для тех, кто живет в деревне и едва сводит концы с концами, но не готовы или не имеют возможности переехать в город. Эти старики встают трижды за ночь, чтобы подтопить печь, сами носят воду из колодца. Им важно сохранять свой уклад, который дает их жизни смысл и наполнение, — а мы в этом помогаем.

— Хватает ли сейчас государственных домов престарелых?

— В моей картине мира хорошая система ухода — не та, где всем заготовлено теплое место в интернате. А та, где человек максимально долго сохраняет качество жизни и ему не приходится переезжать в дом престарелых лишь потому, что некому приготовить для него еду или помочь выйти на улицу.

Также важно, чтобы пожилой человек сам был готов перебраться в новое место. Переезд — стресс для всех, особенно для людей в возрасте, у которых вся жизнь — в их комнате, кружке и виде из окна. Так что смена обстановки может привести к резкому ухудшению.

Безусловно, стационары нужны — и часто это единственный вариант что-то сделать: например, у человека ветхое жилье или он сталкивается с жестоким обращением. Или же пациент настолько тяжелый, что невозможно организовать за ним уход иначе.

Важно развивать помощь на дому. И этот приоритет закрепили в Стратегии действий в интересах граждан старшего поколения, которую я упомянула выше.

При этом в государственные интернаты есть очереди. Точные цифры не назову, они зависят от региона  . Но в любом случае мучительно ждать, когда ты уже беспомощен и едва справляешься сам. Из-за этого активно развивается система частных пансионатов.

— За счет чего развивается этот рынок?

— Главная предпосылка — рост числа пожилых людей, которые нуждаются в длительном и полноценном ежедневном уходе. Семьи просто не справляются с темпом жизни, с необходимостью параллельно растить детей и внуков и организовывать уход за стареющими близкими.

Но я не особо верю, что частники решат эту проблему. Семья может годами ухаживать за своим близким, но не иметь возможности оплачивать сиделку или пансионат.

— Не становятся ли услуги частных пансионатов доступнее за счет того, что рынок развивается и растет конкуренция?

— Уход — сложный и трудоемкий процесс, он требует достаточного числа квалифицированных специалистов, адекватно организованного пространства, медицинских изделий.

Конкуренция может и должна улучшить сервис, разнообразить предложения. Но есть предел, насколько реально сократить расходы без экономии на качестве и на персонале.

Поэтому почти во всем мире долгая и тяжелая болезнь пожилого близкого ведет к тому, что семья скатывается к нижней границе того класса, в котором была.

За месяц в частном пансионате могут просить от 40 000 до 300 000 ₽. Цена зависит от состояния человека, объема услуг и региона. К сожалению, мы видим, что некоторые организации демпингуют — просят сумму, которая не покроет даже пребывание, питание и базовый уход. А значит, адекватного качества услуг там не будет.

— Можно ли назвать рынок частных пансионатов цивилизованным: с понятными требованиями, контролем и хотя бы минимально обязательным уровнем сервиса?

— Это важнейший вопрос. Сейчас у этого рынка нет законодательного регулирования и обязательного лицензирования. С этой точки зрения учреждения делятся на те, кто вошел или не вошел в реестр поставщиков социальных услуг, а не на государственные и частные. Первые вступают в него по умолчанию, вторые — по своему усмотрению. Для этого нужно пройти сложнейшие проверки Роспотребнадзора и других ведомств, например на соответствие санитарным нормам.

Попадание в реестр дает частным пансионатам право работать по региональным субсидиям и принимать нуждающихся, которых направит государство. Многие учреждения не видят в этом смысла, если у них уже хорошая наполняемость. Некоторые и вовсе оформляются как гостиницы или как предоставление ухода без ночного пребывания. Или же говорят: «Это мой коттедж, кого хочу, того и пускаю».

Но смысл учреждения — не просто собрать туда нуждающихся в уходе и болеющих людей, а максимально вернуть им самостоятельность и сохранить человеческое достоинство. Для этого нужны подходящее помещение, качественный уход, дневная занятость, медицинская помощь — все это масштабные задачи.

— Что нужно, чтобы этот рынок развивался более упорядоченно и качественно?

— Политики и общественные организации уже давно говорят: необходимо ввести обязательное лицензирование для всех учреждений, которые принимают пожилых и людей с инвалидностью. Важно, чтобы они работали прозрачно, а у проверяющих организаций и волонтеров был доступ в них. В Минтруде подготовили законопроект  ​на этот счет, но пока он не принят.

Когда его одобрят, важно, чтобы государство предложило поддержку пансионатам, желающим продолжить работу вбелую. Плохо, если готовые соответствовать требованиям учреждения закроются лишь потому, что им не хватит денег — например, чтобы сделать отдельный вход для приема новых постояльцев  .

Приведу в пример церковную богадельню: батюшка в приходском доме размещает пожилых прихожанок, за которыми некому ухаживать. Такое место не соответствует критериям для крупных учреждений, изначально построенных для ухода за пожилыми. Но отношение там может быть теплее, а качество помощи — в разы лучше, чем в любом пансионате. Поэтому закрывать такие места не нужно ни в коем случае.

— Способны ли частные пансионаты решить проблему возрастающей нагрузки на государство из-за старения населения и роста числа одиноких людей?

— Точно нет. Хороший сценарий будущего — не выбор между государственным интернатом и частным пансионатом, а целая система помощи. Частные учреждения ее не заменят, хотя и могут помочь государству принять удар.

Важно, чтобы развивалась помощь на дому и появлялись дневные центры, где пожилые будут проводить время не в одиночестве. Необходимо развивать всевозможные формы реабилитации. Нужно создавать варианты временной передышки для ухаживающих родственников: об их близком позаботятся, пока они на пару недель уедут в отпуск или лягут на лечение в больницу. Мы уже видим примеры такой работы на местах, когда центр ищет помощника в семью на время госпитализации ухаживающего близкого.

Главная цель — максимально продлить самостоятельность пожилого человека.

— Давайте поговорим о серебряной экономике  . Как вы оцениваете ее масштабы и качество в России?

— Сложно назвать среднюю температуру по больнице: в городах-миллионниках одна ситуация, в поселках — другая. Где-то не хватает даже базового минимума вроде возможности передвигаться по городу. У нас есть семья подопечных, где тяжелобольная женщина не может выйти на улицу из-за того, что ее соседи против установки пандуса.

— В развитых странах серебряная экономика имеет более заметный вес, чем у нас. Как вы думаете почему?

— Один из барьеров — низкие доходы пожилых, второй — стереотипы о возрасте. Часто продукты и услуги разрабатывают так, будто люди старше 70 вообще не существуют. Скажем, в некоем российском городе запустили новые автобусы — электрифицированные, модные. Но пассажиры в возрасте не могут поднять ногу достаточно высоко, чтобы в них зайти.

Бывает и обратная ситуация: предприниматели делают специализированный продукт для зрелой аудитории, основанный на самых махровых стереотипах. Если создают адаптивную одежду, то зачастую с уродливым дизайном, будто человеку в таком состоянии не до красоты. Если предлагают хобби — то сразу семена петуньи. Даже реклама адресована детям, а родители упомянуты как объект: «купите папе», «поставьте бабушке на телефон». А пожилые сами не могут решать, что им установить на телефон и какую одежду носить.

Мы ходим на работу, общаемся, пользуемся гаджетами и путешествуем. То же самое делают и пенсионеры — просто им нужно больше поддержки.

Многие страны уже пришли к пониманию: важно сделать так, чтобы пожилые не чувствовали себя особенными. Для этого разрабатывают разные гаджеты и ассистивные технологии, которые позволяют оставаться собой и при этом компенсируют ограничения.

При изучении зарубежного опыта нам попалась реклама абсорбирующего белья для тех, кто страдает недержанием. По сюжету, благодаря ему пожилая женщина может пойти в театр и не бояться, что что-то произойдет. Я смотрела ролик и думала: «Доживем ли мы до такой рекламы?»

Я верю, что такая инклюзия будет потихоньку продвигаться и в российском обществе. Приведу пример. У папы одного из наших волонтеров после тяжелого инсульта плохо работали обе руки — и он не мог удерживать ручку, чтобы подписывать документы.

Это оказалось большой проблемой: чтобы кто-то мог за него расписываться, требовалось лишить его дееспособности — а мужчина был в ясном уме. Сын нашел в интернете модель держателя, куда можно вставить ручку или столовый прибор, и напечатал ее на 3D-принтере.

И наконец, еще один барьер для развития серебряной экономики — информированность. Многие семьи готовы купить пережившему инсульт папе тарелку на присоске и ложку с утяжелителем, чтобы он мог есть и не разливать суп из-за нарушений мелкой моторики. Но просто не знают, что такие товары существуют.

— Ожидаете ли вы, что из-за старения населения и роста числа одиноких людей инфраструктура будет меняться под их потребности? И думаете ли, что рынок товаров и услуг для пожилых будет активно расти, когда на пенсию начнут выходить люди с накоплениями?

— Конечно, инфраструктура должна подстраиваться под так называемое серебряное цунами  . Рынок будет меняться, потому что новые поколения пожилых захотят большего: удобного банковского сервиса, комфортной доставки, доступного для человека с двигательными нарушениями жилья. В общем, всего, что позволит людям в возрасте не превращаться в узников квартир и оставаться независимым как можно дольше. Например, самим выбирать продукты, а не довольствоваться тем, что дочка купит на бегу по дороге с работы.

Трансформация уже происходит: общество формирует запрос, а инфраструктура подстраивается. Например, в сентябре 2026 я была в Ярославской области и прокатилась в низкопольном автобусе с голосовым информированием. А после перешла дорогу по переходу с проекционной подсветкой  ​— несмотря на дождь, его видно поверх луж, и человек с ограничением зрения легко его найдет.

— А способны ли деньги заменить семью? Может ли человек купить себе уход и внимание, которые традиционно дают родственники?

— Безусловно, накопления дают больше свободы и выбора. Но я бы осторожно относилась к идее «покупки» хорошей старости. Потребность в уходе может длиться намного дольше, чем хватит накоплений. А при когнитивных нарушениях человек может даже потерять способность оплачивать эти услуги, несмотря на сбережения. Они не заменят инфраструктуру и гарантированный базовый минимум помощи.

Можно оплатить уход, но нельзя купить дружбу, тепло, любовь и поддержку. Этого не заменят никакие деньги. И даже качественный уход не поможет, если человек не видит цели: зачем ему просыпаться, вставать с кровати, есть кашу и мыться.

Семья — это общая память, чувство нужности и стимул продолжать жить и оставаться собой. Например, один дедушка после инсульта едва мог связать пару слов. Но он хотел скорее восстановить речь, чтобы его правнучка сидела рядом и слушала его истории. Или же другая наша подопечная, которой было почти сто лет, уже написала заявление в интернат. Но передумала, когда увидела: ее правнучка снова беременна. Это дало пожилой женщине смысл жить дома дальше.

При этом деньги могут сделать многое, чтобы отношения между родными не ограничивались бытовыми заботами — а это часто ведет к конфликтам и взаимным обидам. Так, одна пожилая женщина ухаживала за мужем после инсульта. Постепенно она стала чувствовать себя просто сиделкой, а не женой. После и сама слегла. Она боялась, что их с мужем положат в разные палаты в больнице, и они больше не увидятся.

Нам удалось организовать для пары уход на дому: оплачивали его сами, пока она не дождалась очереди в СДУ. Помощник взял на себя всю рутину вроде гигиенических процедур. Когда подопечная восстановилась, то вновь смогла почувствовать себя женой: готовила любимые блюда мужа, вместе с ним смотрела фильмы их молодости. Супруги делились воспоминаниями и держали друг друга за руку.

Семья — ни в коем случае не замена государственной системы ухода. Любой человек должен получить гарантированный объем помощи — одинокий или неодинокий, живущий один или вместе с детьми. И важно, чтобы мы строили эту систему не для каких-то «них», а для себя, ведь мы сами, наши родители, дети и другие близкие тоже будем стареть.