Рассказ психолога: что чужой взгляд делает с нами

Джон Дэвидсон не умеет не ругаться. Это не выбор и не бунт — у него синдром Туретта: состояние, при котором человек не может контролировать свои движения и слова. Но история, которую окружающие рассказывают о нем, звучит иначе. И именно эта история, чужая, навязанная, становится той, в которую он сам начинает верить.

Нарративная практика исходит из простой идеи: мы осмысляем свою жизнь через истории. И то, какие истории о нас рассказывают другие, формирует то, как мы видим себя и то, как мы рассказываем о себе.

Я хочу посмотреть не на синдром, а на то, что происходит вокруг него. На то, как отношение окружающих формирует историю человека о самом себе. И почему это касается не только людей с синдромом Туретта.

Синдром Туретта появляется у Джона в подростковом возрасте. Во времена его юности об этом почти никто не знал. Взрослым казалось, что это подростковый бунт, который пройдет сам. На Джона вешается ярлык неправильного ребенка, который не хочет исправляться. Никто особо не пытается разобраться, что происходит на самом деле. Отец, тренер, одноклассники, учителя и директор школы отворачиваются от Джона.

Так работает стигма. Стигма — это социальный знак, который выделяет человека и дискредитирует его в глазах окружающих, опираясь на стереотипы о том, каким человек должен быть. Если кто-то отличается от большинства — значит, он не такой. И где-то внутри живет страх: если я не буду его осуждать, не буду требовать соответствовать, не буду избегать, вдруг окажусь рядом с ним в той же категории? Быть нетерпимым обходится дешевле, чем рисковать оказаться «таким же». Поэтому люди воспроизводят стигму. Не из злобы, а из самозащиты.

Особенно это ощущается в семье. Родные как будто несут ответственность за то, как ведет себя их близкий. Если он не вписывается — это задевает и их. Вдруг и их будут осуждать за то, кто рядом с ними. Именно так и живут Джон и его мама под давлением этого страха и стыда долгие годы.

Постепенно все слова и взгляды, обращенные на Джона, становятся его собственными. Внешнее осуждение превращается во внутреннее. Теперь не нужно, чтобы кто-то что-то говорил. Стыд говорит за них: «Отец ушел из-за тебя», «Тебя не возьмут на работу. Не такого как ты».

Стигма закрывает двери. Часть работы становится недоступной, в определенные места не пускают, места для отдыха приходится тщательно выбирать, чтобы не оказаться неудобным для других. Сложнее строить отношения. Труднее просто присутствовать среди людей.

Такое одиночество в своей особенности приводит к серьезным последствиям. Когда убеждение «я неправильный» живет внутри, а изменить это невозможно, люди начинают наказывать себя. Иногда так жестоко, как не стал бы другой человек.

Это работает не только с синдромом Туретта. Это происходит с каждым, чей опыт выбивается из общей картины нормальности: с теми, кто лежал в психиатрической больнице, кто потерял работу или жилье, у кого есть опыт зависимости, у кого тело не такое, каким должно быть по чьим-то меркам.

Родные людей, которые чем-то отличаются, часто ищут виноватых. В первую очередь винят себя. К страху, что рядом есть «не такой» человек, добавляются вина и стыд за то, что не справился. Появляется желание исправить близкого. Не ради себя, а ради него. Чтобы ему было комфортно, чтобы он вписался, чтобы ему не было так тяжело.

Но какими бы благими ни были эти намерения, такое поведение снова и снова возвращает человека к мысли: со мной что-то не так. Стигма замыкает круг через самых близких людей.

Последняя беседа Джона с матерью показывает это очень точно. Ей стыдно не только за то, что она не справилась с его болезнью, но и за то, что не смогла принять его таким, какой он есть. Стыд за то, что не получилось любить безусловно.

И в ответ на это звучат слова Джона: он не винит ее. Говорит, что сам не справился бы на ее месте. Эти слова могли появиться только у человека, который уже не стыдится себя. Именно поэтому у него есть место для понимания другого.

В нарративной практике есть понятие уникального эпизода — момента, когда в истории человека появляется что-то, что не вписывается в общую картину проблемы. Что-то, что противоречит доминирующему нарративу и создает в нем трещину.

Для Джона таким эпизодом становится ужин в доме бывшего одноклассника. До этого он не знал, что можно быть иначе: не зажиматься, не пытаться контролировать то, что контролировать невозможно, не стыдиться себя, не извиняться за то, какой ты есть. Дотти — мама друга — говорит, что будет рада видеть Джона снова, но при одном условии: он не будет извиняться за то, что от него не зависит.

Важно, что это говорит не врач и не специалист, а обычный человек. Врачи, при всех своих знаниях, не могут снять стигму: ее навешивает общество, и снимать ее тоже задача общества.

Со временем таких историй становится больше. Благодаря Дотти люди сначала узнавали о проявлениях синдрома Туретта, а потом знакомились с Джоном. Информированность помогала им спокойнее воспринимать его и принимать таким, какой он есть.

Под влиянием Дотти и Томми, начальника Джона, у него постепенно получается подружиться со своим синдромом. Лучше всего принимающую обстановку показывает диалог на собеседовании:

Под влиянием такой среды Джон начинает говорить о себе не через призму стигмы, а как человек, который знает себя: «Я готов учиться», «Концентрация на деле мне помогает», «Со мной все нормально. Это был тик. Постепенно привыкнете».

Спустя время к Джону приезжают люди, которым нужна поддержка и разговор с тем, кто знаком с тем же состоянием. В нарративной практике есть похожие форматы: людей знакомят с теми, кто прожил схожий опыт, или собирают анонимные отклики и передают их клиентам. Потому что люди со схожим опытом понимают друг друга иначе, чем любой специалист.

Под влиянием этих встреч Джон создает выходные синдрома Туретта — пространство, где обладатели синдрома становятся большинством, а не меньшинством. Где все устроено под них и никто не стыдится быть таким, какой он есть. По сути, он делает для других то, что когда-то Дотти и Томми сделали для него. На встречах о своем состоянии он говорит уже не как человек, которому есть что скрывать. Он говорит: «Проблема не в Туретте. Проблема в том, что люди недостаточно о нем знают». Именно это нарративная практика и называет переписыванием истории: проблема в проблеме, а не в человеке.

Маленькими шагами, возможно сам того не замечая, он делает огромное дело. Проводит инструктажи для полиции и больниц, рассказывает, как устроен синдром, чего ожидать от людей с ним. Увеличивая информированность, он уменьшает стигму.

Полностью стигма не исчезает. От Джона всё так же отсаживаются в транспорте, ему всё так же нельзя в библиотеки. Но стигма больше не живёт внутри него — и не мешает ему делать важные для него вещи.

Принятие и информированность помогают людям жить, а не прятаться в стыде. Это работает с любой стигматизирующей историей. Механизм один и тот же — меняется только содержание.

Нарративная практика говорит, что доминирующую историю можно переписать. Не сразу, не в одиночку — но можно. Иногда для этого достаточно одного человека рядом, который смотрит без осуждения и не молчит об этом.