Как устроена бедность в России и почему из нее трудно выбраться: интервью с профессором РЭШ

По официальной статистике, уровень бедности в России в последние годы снижается, но за чертой бедности по-прежнему живут миллионы людей. Среди них немало тех, кто работает, но получает слишком мало.

Мы поговорили с профессором Российской экономической школы Ириной Денисовой о том, кого в России считают бедным и почему из бедности бывает трудно выбраться. А еще — о том, как положение семьи влияет на возможности детей, помогает ли образование изменить социальное положение, откуда берутся низкие зарплаты и почему неравенство — это не всегда однозначно плохо.

— Скольких людей в России можно отнести к бедным?

— По оценке Росстата, в первом квартале 2026 года за чертой бедности жили 7,7% населения России — примерно 11 млн человек. Это не означает, что опросили всех: для оценки используют выборочные обследования домохозяйств и другие статистические данные о доходах.

Много это или мало? Смотря с чем сравнивать. Здесь как со стаканом: он наполовину пустой или наполовину полный — в зависимости от того, какие выводы мы хотим сделать.

С одной стороны, по сравнению с 2010-ми годами бедность заметно снизилась. Даже если учесть возможный недоучет из-за изменения методики  , улучшение все равно есть. А по сравнению с периодами, когда в России было больше 20% бедных, ситуация сильно лучше.

С другой стороны, больше 10 млн человек — это много. Это люди, которым не хватает ресурсов и для текущего потребления, и для развития. Особенно беспокоят следующие поколения: если дети растут в таких условиях, это может привести к проблемам в их дальнейшей жизни.

— Когда мы говорим о бедных в России, кого прежде всего имеем в виду? Это люди без работы и дохода?

— Не обязательно. Обычно мы ожидаем, что в группу бедных попадают люди, которые не работают, получают пенсии или пособия. Но исследования показали, что у пенсионеров риск попасть в ситуацию бедности невысокий. Здесь помогают доплаты к пенсиям до прожиточного минимума.

Значительная часть бедных — люди, которые работают, но получают низкую зарплату. Среди них есть те, кто работает время от времени, без контрактов и договоров, в неформальном секторе. Есть и те, кто просто занят на низкооплачиваемой работе.

Предположим, в семье есть дети, а трудоустроен только один взрослый. Если его невысокую зарплату разделить на троих-четверых, домохозяйство может оказаться ниже границы бедности. Поэтому семьи с детьми долгое время составляли значительную часть бедных в России.

В последние годы государство стало больше помогать таким семьям. Увеличились выплаты на детей — есть и федеральные, и региональные. Появились пособия для многодетных семей, которые помогают им не впадать в бедность. Благодаря этой поддержке семей с детьми среди бедных стало меньше, но они по-прежнему остаются в этой группе.

— А насколько легко ребенку из бедной семьи улучшить свое положение, когда он вырастет?

— Непросто. В России все дети получают школьное образование. Но даже собрать ребенка в первый класс для многих — это значительные расходы. Есть семьи, которые берут на это кредиты, в том числе микрозаймы. Сумма может казаться небольшой, но для семьи с низким доходом это серьезные деньги.

От возможностей семьи зависит и то, как ребенок учится. Например, если он плохо питается, это может сказаться на его здоровье, а через него — и на успеваемости.

Развитие способностей тоже требует ресурсов. В моем детстве кружки были в основном бесплатными. Сейчас семье нужны деньги, чтобы ребенок мог развиваться и в будущем проявить себя, в том числе на рынке труда. Его потенциал может быть таким же, как у сверстника из более состоятельной семьи. Но без возможности его развивать возникает потолок — он может достичь меньшего, чем мог бы.

При этом дело не только в достатке семьи, но и в том, какое образование доступно ребенку там, где он живет. Школы различаются по качеству преподавания, и в среднем городские лучше сельских. Кроме того, в городе выбор учебных заведений обычно шире. Поэтому даже при одинаковых ресурсах семьи условия для обучения могут быть разными.

Компьютерные технологии способны частично поправить ситуацию. Мир стал более открытым, информации больше. Ребенок, которому что-то интересно, может получать знания через интернет, слушать хороших преподавателей, не находясь с ними в одном помещении. Технологический прогресс помогает убрать часть препятствий.

Но если у семьи нет устройства или она не может позволить себе хороший интернет, воспользоваться этими возможностями сложнее. Такое цифровое неравенство мешает выравнивать условия и сильнее сказывается именно на детях из бедных семей.

— Вы говорите, что у кого-то может не быть доступа к интернету или самого дешевого смартфона. Возможно, я избалован жизнью в Петербурге, но мне сложно это представить. Интернет кажется такой же базовой вещью, как вода или электричество. Неужели такие случаи бывают?

— Это хороший вопрос. Здесь не хватает качественных исследований. Проблема связана, кроме всего прочего, с покрытием территории. Иногда даже в Подмосковье попадаешь в зону, где нет мобильной связи, а значит, и мобильного интернета.

Есть отдельные измерения неравномерности доступа к широкополосному интернету. Но наличие доступа — это еще не все. Отдельный вопрос — сколько он стоит и какие у него ограничения. Использовать интернет для звонков и мессенджеров — одно, а для учебы и работы с данными — другое.

Хотелось бы знать и то, у какой доли учеников нет мобильного телефона. Здесь школа может предложить альтернативу: если у ребенка есть возможность остаться в классе и пользоваться интернетом, это решает часть проблем.

Но и с самой школьной инфраструктурой остаются вопросы. Даже проблема теплых туалетов в школах еще не решена: они есть не везде.

— Можно ли назвать это ловушкой бедности?

— Да. Если человек вырос в бедной семье, ему тяжело вырваться из своего окружения. Эта проблема существует почти во всех странах. Часть решения — обеспечить мобильность, в том числе географическую.

Например, для ребенка из села первым шагом может стать поездка на учебу в город. Это возможность получить образование и реализовать свои способности. Качество вузов связано с размером населенного пункта. Кроме всего прочего и потому, что в крупных городах сосредоточено много людей с высоким уровнем образования. Когда они работают вместе, возникает дополнительная выгода — в экономике это называют экстерналией.

Но, чтобы поехать учиться, нужны ресурсы. Вопрос не только в том, позволит ли школьная подготовка поступить в вуз. Даже если ребенок поступит, на что он будет там жить?

— А ЕГЭ помог детям из небольших городов и сел поступать в вузы?

— При всей критике ЕГЭ этот механизм потенциально убирал часть барьеров при поступлении. Раньше абитуриенту из глубинки нужно было приехать в город и сдавать экзамены конкретного вуза. При этом у местных детей было больше информации о том, как устроены эти испытания.

ЕГЭ унифицировал требования. Есть исследование, которое показало: дети из небольших городов стали чаще поступать в вузы крупных городов. А для сельских детей такого эффекта не обнаружили.

Отчасти это может быть связано с тем, что сельские школы часто не могут подготовить к ЕГЭ так же, как городские. Качество школьной подготовки остается барьером.

— А это правда, что дети из семей, где родители не учились в вузе, реже планируют получать высшее образование?

— Среда, в которой человек вырос, влияет на его планы и ожидания. Если вокруг тебя люди, которые не получали высшего образования, не у кого перенять навыки — как организовать себя, сесть и заниматься. А иногда ты и сам просто не строишь планов поступать в вуз, не имея рядом примера.

ВШЭ проводит интересное исследование: детей начали опрашивать в восьмом-девятом классе, а затем возвращаются к ним по мере взросления. Кроме прочего, их спрашивали, собираются ли они поступать в вуз. Такие планы были не у всех, и это связано в какой-то мере и с образованием родителей.

Причем речь не о том, что эти дети не смогли бы поступить. Они могли даже не ставить перед собой такую задачу: у них другое представление о своей будущей жизни. Это тоже ограничение.

Поэтому важно показывать, что есть разные пути. Человек может представлять, где он хочет оказаться, но не понимать, какая дорога туда ведет. Нужно видеть не только желаемый результат, но и то, что для него придется вкладывать время и усилия, а отдача может появиться через несколько лет.

— Высшее образование по-прежнему дает заметное преимущество на рынке труда?

— Да. Экономисты измеряют отдачу от образования — премию в зарплате, связанную с полученным дипломом. Для выпускников вузов этот показатель остается высоким, хотя людей с дипломами становится больше.

Хорошее образование прежде всего учит учиться. Этот навык можно использовать и дальше. Кроме того, чем дольше человек учится, тем больше у него шансов приобрести другие навыки.

— Давайте поговорим о неравенстве. Я смотрел коэффициент Джини и данные о распределении богатства  , но по цифрам трудно понять, что за ними стоит. Как вы оцениваете уровень неравенства в России?

— Измерители неравенства несовершенны, у них есть свои ограничения. При этом нужно различать доходы и накопленное богатство. Коэффициент Джини, о котором вы говорили, описывает распределение доходов. Различия в богатстве — отдельная история, там разрывы могут быть колоссальными.

Неравенство доходов в России немаленькое. Оно ниже, чем во многих странах Латинской Америки, сопоставимо с США и выше, чем в странах Европы, особенно Северной, где больше перераспределение.

Но источником такого неравенства служит прежде всего рынок труда. Поэтому, чтобы понять российскую ситуацию, нужно посмотреть на распределение зарплат. У многих они невысокие.

— То есть главная причина бедности — не слишком богатые богатые, а слишком низкие доходы большого числа работающих?

— Неравенство считается по всему распределению доходов. В России расстояние между людьми с низкими доходами и теми, кто находится ближе к его середине и мог бы составить средний класс, невелико. Это не значит, что они получают одинаково. Разница есть, но она не столь заметна.

Зато доходы верхних 10% существенно отрываются от остальных. Я уже не говорю про верхний 1%. Вообще, большой отрыв самых высокодоходных групп есть и в других странах. Но если исключить верхние 10%, то среди оставшихся 90% неравенство в России будет ниже, чем среди такой же группы в США. Там рынок много платит за лучшее образование, поэтому и внутри этих 90% различия в доходах велики.

Часть крайне высоких доходов — вознаграждение за особые таланты. Например, от стратегии, которую выбирает топ-менеджер, зависит продуктивность большого предприятия. За такие способности много платят, потому что от них многое зависит. Есть суперзвезды — оперные певцы, футболисты, другие спортсмены. Все хотят наслаждаться их талантом, а технологии телевидения и интернет позволяют это сделать миллионам поклонников одновременно, принося большие доходы. Но это доходы для выдающихся способностей.

Это объясняет только часть разрыва. Есть и другие факторы, например рента, которые позволяют получать высокие доходы, — не только отдача на таланты.

— Низкие зарплаты часто объясняют низкой производительностью труда. Это корректно?

— Здесь есть ошибка в интерпретации. Корректнее было бы говорить о низкой производительности. Когда говорят о низкой производительности труда, подразумевают продуктивность, зависящую от работников и их квалификации. Но проблема во многом не в навыках сотрудника, а в технологиях, которые использует работодатель.

Производительность легче измерить через этот показатель: сколько мы производим добавленной стоимости в расчете на работника. Но труд почти никогда не бывает единственным фактором производства. Если человек копает яму лопатой или использует механизм, результат будет разным.

А решение — нанять десять рабочих с лопатами или арендовать экскаватор — принимает тот, кто организует бизнес. Поэтому квалификация работников не всегда выступает ограничением. Чтобы понять, почему у нас много невысоких зарплат, нужно учитывать и то, как устроено производство.

— Почему тогда сохраняется так много предприятий, которые работают с низкой продуктивностью и мало платят?

— Если вход на рынок ограничен и есть проблемы с конкуренцией, тот, кто готов использовать новые технологии, может на него не прийти. Например, потому, что это окажется слишком дорого.

В более подвижной экономике, где проще войти в отрасль и выше конкуренция, низкопродуктивных работодателей осталось бы меньше. Они вымывались бы: люди уходили бы к тем, кто предлагает более выгодные условия. Сократилась бы и доля низких зарплат, близких к прожиточному минимуму.

Но вход с новыми технологиями требует затрат, а чтобы их окупить, нужно время. Здесь мы упираемся в инвестиционный климат.

При этом у нас есть очень продуктивные предприятия и сектора, а есть застывшие, использующие старые технологии. Разрыв между лидерами и отстающими внутри отраслей большой и не сокращается. И часто государственные субсидии получают как раз те предприятия, которые при других условиях конкуренции ушли бы с рынка.

— А как выглядит территориальное неравенство в России?

— Территориальные различия велики. Если посмотреть на общероссийское распределение доходов, большинство жителей Тывы окажется в его нижней части. Это один из самых бедных регионов. А жители Москвы, Петербурга и крупных городов преимущественно находятся в верхней части — не обязательно среди 10% самых обеспеченных, но в целом их доходы выше, чем у остальных.

Еще есть газодобывающие регионы с высокими зарплатами. Но и там это относится не ко всем жителям, а к тем, кто работает в соответствующих секторах.

— Что лучше для общества и экономики: меньшее неравенство, как в Советском Союзе, или более ощутимое, как сейчас? Есть ведь гипотеза, что неравенство стимулирует людей развиваться и больше зарабатывать.

— С одной стороны, это мотивирует: есть к чему стремиться. Но все зависит от того, что стоит за высокими доходами. Если это способности и талант, а у тебя тоже есть шанс добиться успеха — условно говоря, американская мечта, — это стимул. Но если кажется, что без связей ты не пробьешься, что бы ни делал, это другая история. Обычно присутствуют элементы и того и другого.

С точки зрения социальной напряженности важно, считает ли общество неравенство справедливым. Завидуют ли люди футболисту Роналдо? В большинстве случаев, наверное, нет: он талантлив, он трудился и ты понимаешь, что это заслуженно. А если высокие доходы достались человеку потому, что он оказался в нужном месте и нарушил принятые правила, это вызывает возмущение. Важно, что стоит за неравенством: талант и труд или коррупция и связи.

— То есть нельзя просто сказать: неравенство высокое, его нужно срочно снижать? Важно еще, есть ли у людей возможность улучшить свое положение?

— Конечно. Если способности и труд позволяют добиться результата, это дополнительный стимул прилагать усилия. И для экономики это продуктивно. А если бьешься как рыба об лед, но перед тобой стена, реакция будет другой. Когда люди заперты в своей социальной группе, их таланты остаются недоиспользованными. Это общественная потеря.

За одним и тем же уровнем неравенства по текущим доходам могут стоять разные системы. В одной, кастовой, если ты родился в бедной семье, то тоже будешь бедным. В другой шансы оказаться в той или иной группе по распределению доходов не зависят от того, в какой семье ты родился. Если у тебя есть талант, бедность родителей не мешает тебе сделать карьеру и выйти в высокодоходную группу. Показатель неравенства будет одинаковым, а последствия для экономики — разными.

— А что российское государство делает, чтобы сократить неравенство?

— Мне кажется, российская политика нацелена на снижение бедности, а не неравенства. Хотя помощь тем, кто из нее выходит, тоже сокращает разрыв: они приближаются к остальным по уровню достатка. А вот об ограничении высоких доходов, не связанных с усилиями и талантами, задумываются меньше.

Есть меры по выравниванию доступа к здравоохранению и образованию — они во многом определяют дальнейшую жизнь человека. Пытаются обеспечивать территориальную доступность, сравнивают качество школ по тестам, выявляют проблемы. Например, объединяют школы: одна из идей, видимо, в том, что более успешная школа поделится опытом и научит другие использовать свои методы. Но о плюсах и минусах такого объединения можно спорить.

— А что государству нужно сделать, чтобы сократить неравенство?

— Если оставить в стороне категорию очень высоких доходов, которые не связаны с усилиями людей, то, как мы уже говорили, в остальной части общества неравенство не такое заметное. Скорее проблема в том, что заработки на рынке труда в целом невелики.

Наша задача — не уменьшить неравенство само по себе, а повысить уровень благосостояния. Для этого нужно смотреть на рынок труда, где много лет сохраняется значительный сектор с низкими зарплатами. И дело не в том, что людям не хватает квалификации. Об этой проблеме говорят уже 25 лет.

Результаты труда могут быть выше, и жить мы можем лучше. Но для этого нужны структурные реформы, которые время от времени обсуждают и опять откладывают.

Неравенство — показатель. Важно понимать, что за ним стоит, какую его часть можно считать справедливой, а какую — несправедливой. Если люди считают неравенство справедливым, оно, как правило, не вызывает социального напряжения.