Как я вылечилась от комплекс­ного ПТСР после пережи­того насилия

Все началось довольно невинно. Мне было уже 19 лет, я успешно окончила второй курс университета и пригласила в гости подругу. Она принесла с собой вино. Когда бутылка кончилась, было уже поздно. Подруга же очень хотела продолжить веселье и уговорила меня пойти к метро — там был ларек, где ночью можно было купить спиртное.

Мы спокойно дошли до метро, купили игристое и пошли в сторону моего дома. К нам подъехали два парня на велосипедах, остановились и попытались познакомиться. Подруга решила пообщаться. Мы шли по улице одной компанией, в какой-то момент решили выпить — подруга открыла игристое, парни — свою бутылку с чем-то крепче.

Дальше я помню все очень плохо. Кажется, парни предложили глотнуть из их бутылки. Мои воспоминания фиксируют только отправную точку — знакомую скамейку на улице менее чем в километре от моего дома, где я сижу еще практически трезвая и мы просто разговариваем, и следующую, недалеко от моего дома, где я уже падаю на асфальт, а один из парней меня придерживает. Я совершенно не могу представить, как можно за те пять, максимум десять минут, которые занимает это расстояние, напиться до такого состояния. Да я бы и не смогла — меня бы раньше стошнило. Поэтому я предполагаю, что меня могли чем-то накачать.

Моя подруга и второй парень куда-то исчезли. Тот парень, который придерживал меня, чтобы я не упала, поставил меня на колени и изнасиловал орально. Деталей снова не помню — только что пыталась что-то ему объяснить, что у меня никогда не было секса, что мне некомфортно. Возможно, мне было страшно, но точно не скажу.

В один момент все внезапно прекратилось. Парню позвонили, он оставил меня в покое, бросил на земле и ушел. Через время я смогла подняться и как-то дойти до дома — к счастью, он был в двух шагах. Там я первым делом залезла в ванную и целую вечность сидела под душем.

После этого стала звонить подруге и искать ее. Нашла в круглосуточном цветочном неподалеку. Оказалось, второй парень пытался отвезти ее на такси в баню и собирался по пути захватить друга вместе со мной, но она вырвалась из машины, убежала и спряталась в магазине. Это их, видимо, спугнуло — ведь она могла вызвать полицию.

Я добралась до цветочного и отвела подругу домой, дала выспаться и прийти в себя. Когда я рассказала ей, что со мной произошло, она сказала, что, раз я не сопротивлялась и не убежала, то это не было насилием. Как будто я этого хотела! Я даже не хотела идти покупать алкоголь и разговаривать с этими парнями.

Меня очень ранило то, что она сказала, потому что я и сама все время думала: что, если это и правда не насилие? Я чувствовала себя грязной и мучилась от чувства вины. Однако меня поддержали другие подруги — все остальные однозначно утверждали, что это было изнасилование, а вовсе не секс. Это немного помогало, но не полностью — чувство вины и ощущение собственной испорченности остались со мной на многие годы.

Я плохо запомнила первое время после изнасилования. Помню, что мне было страшно выходить на улицу — казалось, я встречу тех велосипедистов. Еще страшнее было из-за того, что моя память совсем не зафиксировала, как они выглядят. А вот они меня, наверное, узнали бы.

Мне было страшно выходить, но и оставаться дома одной тоже было тяжело. Мои подруги старались приходить ко мне как можно чаще. Но вечно так продолжаться не могло, тем более начался третий курс в университете. Я справлялась с травмой сама как могла.

Мне казалось, я и не так уж травмирована: я же не шарахаюсь от мужчин и могу с ними нормально разговаривать. Так что я не обращалась к психологу и просто делала вид, что ничего не произошло. Хотя ходить каждый день по тем же улицам было тяжело. Как и выходить курить на балкон — стоя там, было невозможно не смотреть на то место, где меня изнасиловали.

Дальше жизнь закрутилась: работа, учеба, дополнительные лекции, которые я слушала на других факультетах чисто ради себя, бесконечные выставки, стажировки за границей. Отношений и секса не случалось — как мне казалось, потому что мне никто не нравится, а если и нравится, то не взаимно.

Через три года после второго изнасилования, когда мне был 21 год, я попала к психотерапевту. У меня случилась очередная тяжелая депрессия, я не могла справляться с учебой, испугалась и обратилась к психиатру в психоневрологический диспансер. Тот выписал антидепрессанты и направил на бесплатную психотерапию в том же учреждении.

Сначала я ненавидела своего психотерапевта. Красивый, молодой, улыбающийся мужчина вызывал у меня отторжение, а необходимость сидеть по часу в неделю рядом с ним в тесном кабинете — тревогу и напряжение. Позже он говорил, что весь первый год психотерапии мы потратили на установление контакта — сначала мне нужно было научиться ему доверять, а потом уже началась настоящая психотерапия.

На первом же сеансе я сказала, что пережила сексуализированное насилие, но говорить о нем не буду, потому что оно меня не травмировало. Так что сначала мы с психотерапевтом обсуждали мое детство, отношения с мамой и текущие стрессы. Говорить об изнасилованиях я согласилась только через два года после начала психотерапии.

Думаю, мое выздоровление началось именно с психотерапии. Во многом помог сам факт того, что психотерапевтом оказался мужчиной. С одной стороны, это усложняло процесс: я долго не могла ему доверять и с ним было сложнее обсуждать секс, с женщиной это было бы комфортнее. С другой — когда я все же почувствовала себя с ним в безопасности, этот опыт отношений оказался целительным. Я узнала и прочувствовала, что мужчина может быть не угрозой, а поддержкой. Думаю, если бы не это, мой дальнейший путь к исцелению был бы гораздо сложнее.

Обсуждая с психотерапевтом свой опыт и изучая книги и статьи о сексуализированном насилии, я смогла признать, что оно действительно глубоко меня ранило. Ранее я отрицала это — и из-за этого пережитое оставалось хаотичным ужасом, никак не интегрированным в мою историю. Мне просто казалось: я сломанный, испорченный человек, и я такая без всякой на то причины. Признание, что со мной произошло ужасное и ранило меня, помогло мне начать осознавать, как связаны мои сегодняшние реакции и проблемы — и мое прошлое.

Прежде всего я поняла, что боюсь мужчин. Хотя я не шарахалась от них, мое тело рядом с ними было постоянно напряжено. Я привыкла этого не замечать, но, став внимательнее к себе, смогла зафиксировать эту реакцию.

Страх мужчин проявлялся не только на уровне тела. Мне также стало сложно с ними дружить. Еще я поняла, что в целом отношусь к любому мужчине как к потенциальной угрозе. Я старалась не оставаться с ними наедине и не вести себя так, чтобы они могли подумать, что я заинтересована в сексе с ними.

Оставаться «невидимой» для мужчин сложно: если ты молодая симпатичная девушка, тобой то и дело кто-то интересуется. И это стало еще одной проблемой — я не замечала, если кто-то был во мне сексуально заинтересован. Это была как будто «серая зона» — мне почти открыто предлагали секс, я же не замечала намека и думала, что мужчина как-то странно себя ведет.

Еще одно последствие сексуализированного насилия — секс стал казаться мне чем-то отвратительным и грязным. До первого случая сексуализированного насилия начинала исследовать свое тело и сексуальность. Но после него перестала мастурбировать и не любила прикасаться к себе в целом, это казалось неправильным и неприятным, и это сохранилось во взрослом возрасте. Мысли о сексе с кем-то также вызывали отторжение, хотя я спокойно относилась к обсуждению сексуальной жизни своих подруг. Напряжение вызывала именно попытка «примерить» секс к себе.

Несмотря на мой страх перед мужчинами и сексом, я все же попадала в ситуации, когда секс почти происходил. И это всегда происходило с малознакомыми мужчинами и когда я была пьяна. До секса не доходило, я останавливалась раньше, но после у меня все равно было ощущение, как будто я мерзкая, грязная и противная.

Такие ситуации, когда ты пьяна и остаешься наедине с мужчинами, в нашем далеком от идеала мире крайне опасны для любой женщины. Я же, с учетом моего прошлого, должна была это четко понимать и всеми силами избегать. Долгое время я не могла понять, почему же этого не делаю, почему, если начинаю пить, все может кончиться тем, что я целуюсь с незнакомцем.

Позже я прочитала, что такое рискованное сексуальное поведение — тоже типичная стратегия выживших после сексуализированного насилия. Многие, как и я, ведут себя так, что неосознанно воспроизводят обстоятельства того, как их изнасиловали.

По мнению специалистов, например психиатра Джудит Герман, это бессознательная попытка психики вернуться в похожую ситуацию — но так, чтобы на этот раз исход был другим. Дело в том, что во время насилия человек обычно полностью лишен контроля. Нельзя остановить происходящее, часто не получается защитить себя и убежать, даже просто выбрать свою реакцию — тело само решает, замереть ему или сражаться. Воспроизводя похожие обстоятельства, человек неосознанно пытается вернуть себе контроль над событием и изменить сценарий, переписать его. К сожалению, обычно это приводит только к еще одному случаю насилия и повторной травматизации.

После того как мы с моим психотерапевтом обсудили мой опыт насилия, мне казалось, что мне стало легче и я могла бы заняться с кем-то сексом осознанно, без алкоголя. Почему-то в моей голове это выглядело как необходимый опыт взросления, как необходимость, а не как приятное дополнение к близости с другим человеком. В итоге я оказалась в немного токсичных отношениях с мужчиной, с которым тогда дружила. Он не вызывал у меня страха, как, впрочем, и сильного возбуждения, но я решила все-таки попробовать.

Однако попытка заняться сексом полностью провалилась. Я не могла заставить себя даже полностью раздеться. Потом мне стало плохо от того, что человек меня обнимал и целовал. Я чувствовала, что воздух кончается и я задыхаюсь, а еще пережила диссоциацию — ощущала, как будто отделилась от тела, с ним что-то делают, а я просто смотрю на это со стороны. После этого случая я еще несколько раз пыталась заняться сексом с другими мужчинами, но переживала похожие симптомы.

Также я выяснила, что у меня вагинизм  ​и диспареуния  . Из-за них я не могла заниматься пенисовагинальным сексом — из-за спазма мышц во влагалище было сложно и больно засовывать даже тампон, а что-то больше и вовсе не проходило. Как я знаю теперь из исследований, это тоже распространенная проблема среди женщин, переживших сексуализированное насилие.

Когда мне было уже 25 лет, я узнала, что страдаю от комплексного ПТСР. Это было важно для моего выздоровления — окончательно признать, что я имею право на свои страдания. На тот момент я уже несколько лет как читала литературу про сексуализированное насилие и ПТСР и понимала, что наблюдаю у себя признаки посттравматического стресса. Тем не менее мне все еще казалось, что все ведь было не так уж плохо, в меня «всего лишь» засунули пальцы и изнасиловали орально, это даже не полноценный половой акт, многие люди переживают худшее — такие были мысли.

Мне хотелось разобраться, насколько я вправе считать себя травмированной произошедшим, не симулянтка ли я, если можно так сказать, поэтому я нашла психиатра, который специализируется на ПТСР и кПТСР. Он выслушал меня и сказал, что видит очевидные признаки хронической психологической травмы.

Официально психиатр не поставил мне комплексное ПТСР, потому что в России это невозможно. Диагноз появился только в 11-й версии Международной классификации болезней. Эта версия не ратифицирована в РФ — российские врачи обязаны использовать старую, 10-ю версию руководства.

Тем не менее устно психиатр проговорил, что у меня кПТСР, а также дал рекомендации. В частности, присмотреться к определенным направлениям к психотерапии. Прежде всего — к травма-фокусированной КПТ  , которая специально разработана для людей с ПТСР и обладает достаточной доказательной базой.

Также психиатр настойчиво советовал мне сходить на группы поддержки для переживших сексуализированное насилие. Такие группы бывают и онлайн, например, их устраивает центр «Сестры».

Обращаться в группы поддержки важно не ради обмена опытом. Они помогают восстановить то, что травма обычно разрушает: чувство безопасности рядом с людьми, доверие и ощущение собственной нормальности. Особенно это важно для тех, у кого кПТСР, потому что хроническая психологическая травма связана не только со страхом, но и со стыдом, ощущением «со мной что-то не так», трудностями с близостью и доверием, изоляцией, нарушением восприятия себя и других.

Все это, как считают многие эксперты, в частности автор самого термина «комплексное ПТСР» Джудит Герман, лечится через отношения: опыт безопасной, уважительной связи с другими и возвращение в сообщество.

Психиатр также сказал, что лучше всего выбирать смешанные группы поддержки, среди участников которых есть и мужчины, пережившие сексуализированное насилие. Делать так стоит потому, что после насилия психика часто начинает воспринимать мужчин как потенциальную угрозу. Безопасный опыт общения с мужчинами, которые тоже пережили насилие, может постепенно разрушать ощущение «все мужчины опасны». Это помогает вернуть более реалистичное представление о людях и мире вокруг, начать доверять мужчинам, а не оценивать их только через призму травмы.

До групп я так и не дошла — когда я была готова участвовать, не было свободных мест. Потом у меня были другие дела, и намерение забылось. Однако даже без групп поддержки я, на мой взгляд, смогла сделать то, что описывает Джудит Герман, — получить опыт безопасной связи с людьми и вернуться в сообщество. Дело в том, что я достаточно спокойно говорю о пережитом насилии (скрываю только от родственников). Поэтому и мне многие люди рассказывают свои истории, даже если не привыкли это делать. Среди моих подруг некоторые так же, как и я, пострадали от сексуализированного насилия, я также знаю еще около десятка людей разного пола, которые его пережили. Разговоры со всеми ними мне очень помогли.

Еще мне помогла безусловная поддержка подруг и друзей. Когда говоришь о пережитом насилии, страшно столкнуться с непониманием и осуждением. Но я сейчас тщательно отбираю окружение и просто не допускаю в него тех, кто мог бы сказать «сама виновата».

Я чувствую себя почти полностью оправившейся от сексуализированного насилия, хотя меня все еще иногда могут триггерить чужие истории и неадекватные слова людей в духе «а что она ожидала, если так оделась / шла поздно ночью по улице / поехала к нему домой». Но даже если что-то и стриггерило, у меня получается достаточно быстро успокоиться. Раньше эмоции совсем не подчинялись.

Еще у меня наконец-то есть романтические отношения и секс. Со своим парнем я познакомилась в дейтинговом приложении полтора года назад, когда мне было 28 лет. Я сразу рассказала ему о пережитом сексуализированном насилии, своем страхе перед сексом и о вагинизме. Я дала понять, что, возможно, мы еще долго не сможем заняться сексом — может быть, пару месяцев, может, полгода или год, кто знает. Он просто сказал, что сочувствует мне и его все устраивает, что мы можем двигаться в том темпе, который мне комфортен. Это, по-моему, и помогло мне окончательно избавиться от проблем с сексом.

Первое время мы просто целовались и обнимались, даже полностью не раздеваясь, — как-то раз это продолжалось восемь часов. Потом как-то быстро получилось, что я расслабилась, мы перешли к петтингу, а потом и к пенисовагинальному сексу. Прошел всего месяц со знакомства. Видимо, мне было так хорошо и комфортно с человеком, что все проблемы прошли сами собой. Это было удивительно: я консультировалась с секс-терапевтом и гинекологом и думала, что из-за вагинизма и диспареунии придется долго делать специальный массаж влагалища и принимать перед сексом теплую ванну. Но обошлось без этого.

Проблемы в сексе все же были. Минет, как ни парадоксально, не вызывал никакой негативной реакции — он мне нравится. Но вот фингеринг сначала возвращал меня в прошлое, в момент, когда я прижата к кровати и не могу пошевелиться.

Это прошло где-то через полгода просто благодаря тому, что мы с парнем много говорили, в том числе о сексе, и стали очень близки. Я ему полностью доверяю. Так что сейчас у меня в сексе нет особых ограничений. Осталось только небольшое общее напряжение — иногда мне бывает сложно полностью расслабиться и погрузиться в процесс. Думаю, это тоже со временем пройдет.

Тем, кто тоже пережил сексуализированное насилие, я бы хотела сказать, что, к сожалению, волшебной таблетки, которая помогла бы полностью оправиться от травмы, не существует. Часто это долгий путь, но его можно сделать короче, если найти компетентного психотерапевта (возможно, даже секс-терапевта), окружить себя поддерживающими людьми, не замыкаться в себе и выбирать правильного романтического партнера — такого, который не будет торопить тебя с сексом и уважительно отнесется к таким ограничениям.

Я также считаю полезным читать нон-фикшен-книги о сексуализированном насилии: они не так сильно триггерят, как фикшен, могут помочь понять что-то важное о себе и разобраться, что изменить в жизни, чтобы стало легче. Лучшая книга на русском, которую можно найти на эту тему, — «Травма и исцеление» Джудит Герман. Ее советуют и психиатры, и психотерапевты. Герман рассказывает про кПТСР, и книг на эту тему на русском сейчас несколько, но ее уникальна: она пишет о травме и ее лечении, делая акцент именно на последствиях сексуализированного насилия.

Благодаря тому, что я много читала на эту тему, я знаю, что восстановиться пострадавшим также часто помогает помощь другим. Наиболее эффективно, судя по всему, помогать тем, кто также пережил сексуализированное насилие. Например, юрист может предлагать бесплатные консультации (реальный кейс, о котором я читала). И любой человек может поддержать пожертвованием фонды для пострадавших, например центр «Сестры» и «Тебе поверят», а также узнать, не нужны ли им волонтеры. Но можно помогать и кому-то еще, например выгуливать собак из приюта — контакт с животными вообще считается многими исследователями посттравматического стресса целительным.