«Обвиняли во лжи и желали сдохнуть»: меня изнасиловал преподаватель — и вот с чем я столкнулась
Все изображения сгенерированы, а имя героини изменено
В связи с деликатностью темы мы сохраняем анонимность. Имена героини и насильника изменены, а изображения в тексте — вольная интерпретация истории нейросетью
Ирина
поделилась историей
В 2017 году меня изнасиловал преподаватель моего вуза.
Два года я почти никому об этом не рассказывала и даже не понимала, почему мне не хочется вставать по утрам и страшно ходить по улице. После решила добиться увольнения насильника и столкнулась с равнодушием окружающих и тоннами хейта в соцсетях от знакомых и незнакомцев. Этот опыт подорвал мою веру в людей, еще несколько лет я боролась с депрессией и ПТСР .
Расскажу, как переносила последствия изнасилования и травли, что помогло справиться и как живу сейчас. А психолог проекта «ТыНеОдна» Кристина Макаренкова пояснит, как опыт насилия и недоверия влияет на психику пострадавшей.
Кто помогает
Эта статья — часть программы поддержки благотворителей Т—Ж «Кто помогает». В рамках программы мы выбираем темы в сфере благотворительности и публикуем истории о работе фондов, жизни их подопечных и значимых социальных проектах.
В январе и феврале рассказываем про ПТСР. Почитать все материалы о тех, кому нужна помощь, и тех, кто ее оказывает, можно в потоке «Кто помогает».
Меня напоил и изнасиловал преподаватель
Я родилась в Иркутской области, а в 2015 году поступила в университет в крупном сибирском городе на факультет филологии. Учеба мне нравилась и хорошо давалась, я получала отличные оценки и ездила выступать на конференции.
Весной 2017 года, когда я была на втором курсе, со мной в соцсетях связался мужчина — назову его Егором. Он предложил познакомиться и погулять. Я не ответила, но позже он сказал, что преподает в моем университете, и так завязалась переписка.
Егор пригласил меня в бар — якобы там собралась компания преподавателей после конференции: он и еще несколько женщин. Их присутствие меня успокоило, но я все же спросила подругу, с которой снимала квартиру, не стремная ли это идея. Она подтвердила, что предложение звучит нормально, только попросила сообщить, куда я поеду.
В баре действительно были Егор и три преподавательницы. Первый час они общались в основном между собой, и мне стало скучно. Я собралась уходить, но Егор уговорил остаться, стал расспрашивать о моей жизни и заказывал бокал пива за бокалом. Тогда я только закончила принимать антибиотики , но почему-то не подумала об этом и быстро почувствовала себя пьяной.
Через пару часов одна преподавательница уехала домой, и все собирались разойтись. Но Егор уломал оставшихся поехать в караоке, где пили уже крепкий алкоголь. Я понимала, что очень пьяна, и хотела домой. Преподаватель сказал, что живет по соседству, и предложил доехать вместе с одной из коллег. Когда мы сели в такси, я написала подруге, попросила встретить — и у телефона села батарейка.
В дороге мне стало плохо, меня стошнило прямо на Егора. Когда мы приехали, я поняла, что не узнаю ни дом, ни район. Преподаватель сказал, что у него две квартиры и он просто решил поехать в другую. Помню, даже тогда меня это смутило: разве на преподавательскую зарплату купишь два жилья? Я попросила его вызвать такси, но он отказал и заверил, что все будет нормально. Я уже не соображала и хотела только лечь, поспать пару часов и поехать домой.
В квартире я сразу упала на кровать, а Егор и другая преподавательница сели пить вино. Вполуха я слышала, о чем они говорят. В какой-то момент мужчина предложил ей заняться сексом, но она отказала. Вскоре девушка собралась домой и на прощание сказала: «Только с ней ничего не делай». Мне стало страшно, но я просто не могла встать, не то что добраться до дома.
Осторожно!
Далее описывается сцена сексуализированного насилия. Если вы сейчас в нестабильном психологическом состоянии, не читайте эту статью.
Сначала Егор ходил по квартире и занимался своими делами, а после подошел и стал приставать. Я оттолкнула его и спросила, что он делает, а когда тот продолжил — начала громко орать. Он разозлился и закричал: «Ты что, больная?» — и продолжил домогаться. Мне стало жутко: я осталась наедине с мужчиной гораздо крупнее меня, еще и в невменяемом состоянии. Представила, что он сделает со мной что-то страшное, и решила: лучше перетерпеть. К сожалению, помню все происходившее — позже это снилось мне в кошмарах.
Я проснулась поздним утром и услышала, как преподаватель звонит в университет и говорит, что заболел и не придет на пары. От этого вранья стало еще более мерзко. Собралась и уехала домой. Подруга встретила меня и сразу спросила, что случилось: так плохо я выглядела. Весь день я лежала в кровати, а она заботилась и носила мне воду.
Я кратко рассказала о произошедшем, и подруга посоветовала обратиться в полицию. Но я чувствовала себя так ужасно, что не готова была никуда идти. Подумала сначала помыться, но тогда бы не осталось следов. А еще сомневалась, могу ли заявлять об изнасиловании: может, я должна была что-то сделать, хотя бы на четвереньках уползти? Я винила себя и думала, что в отделе меня тоже посчитают виноватой.
Почему пострадавшие от насилия не всегда оказывают сопротивление
При угрозе насилия человека парализует страх, и его психика включает режим самосохранения — борьбы за жизнь. Он не выбирает, как действовать: времени на раздумья нет, реакции запускаются автоматически.
Может показаться, что героиня имела возможность подготовиться, ведь ранее услышала разговор насильника с преподавательницей. Но рассуждать спокойно было нельзя: нервная система реагирует так, словно насилие уже происходит. При этом героиня проявила силу воли, пытаясь возразить насильнику и решившись кричать. На это способны далеко не все.
Убежать или сопротивляться может не каждый, потому что речь идет не о храбрости, а об автоматической реакции и привычке.
Часто в практике клиенток с ПТСР я встречаю диссоциацию — один из самых глубоких защитных механизмов. Психика «выключает» связь между сознанием и телом — кажется, будто все происходит не с тобой. Чтобы скинуть переизбыток стресса, организм даже может выдать реакцию, схожую с оргазмом. Насильники часто комментируют это как развратное проявление удовольствия, из-за чего пострадавшие потом испытывают чувство вины или стыда.
Другое проявление диссоциации — невозможность вспомнить или рассказать о пережитом опыте. Иногда тяжелые случаи мне удавалось вытащить лишь через полгода и более.
Два схожих защитных механизма — замирание и подчинение. В первом случае пострадавшая безучастно переживает момент, а второй сценарий может выглядеть как попытка ублажить насильника, лишь бы все закончилось быстрее.
Наши защитные механизмы индивидуальны и во многом зависят от темперамента и прошлого опыта. Так, если человек уже оказывался в ситуации насилия, не смог отбиться и не проработал эту травму, психика подсказывает: сопротивление бесполезно. Сильно влияет и воспитание — например, была ли в детстве возможность выразить несогласие, проявить гнев и отстоять свои границы.
Если клиентка рассказывает, что в момент насилия испытывала диссоциацию или замирание, я проверяю, был ли у нее подобный опыт в прошлом. Речь не обязательно о сексуализированном насилии. Так, одна девушка делилась, что в пять лет ей было стыдно, когда папа помогал ей мыться. Она пыталась позвать маму, но родители восприняли это как каприз. Подобное формирует ощущение: «Я не могу и не вправе отстоять свое тело».
Важно провести четкое разграничение: отсутствие сопротивления не означает согласия на секс, ведь оно вызвано состоянием беззащитности и страха за жизнь и здоровье. Также нельзя считать согласием сон, состояние алкогольного опьянения или физической слабости — например, из-за температуры. Половой акт происходит добровольно только при соблюдении принципа активного согласия: партнеры словами или жестами выразили готовность к взаимодействию.
Столкнулась с депрессией и ПТСР, но не понимала причины
Еще два дня я отлеживалась дома, на пары пошла только на следующей неделе. Списывала временную подавленность на алкоголь — депрессант. Казалось, что я быстро пришла в норму. Последствия начали доходить до меня с опозданием.
Через месяц я проснулась и неожиданно подумала: «Зачем идти в университет? В этом нет никакого смысла». Осталась дома, хотя до этого никогда не прогуливала пары. Следующим утром опять почувствовала, что вообще не могу встать. Оба дня я спала и почти не ела — тяжело было даже глотать.
После стало совсем невыносимо. В голове не было связанных мыслей, зато потоком всплывали неприятные воспоминания из прошлого, которые провоцировали плохие мысли о себе. Спала по 16 часов и просыпалась разбитой, вставала только в туалет, думала о суициде. Расстроилась, что живем на втором этаже, а до девятиэтажки в пяти минутах ходьбы не доберусь, ведь не могу даже подняться с кровати.
Я не связывала происходящее с пережитым насилием. Почему-то решила, что страдаю из-за бывшего парня, хотя рассталась с ним полтора года назад и с тех пор не вспоминала. У меня появился бзик, будто я должна связаться с ним и вернуть отношения.
Через неделю поняла: если переживания усилятся, я просто не выдержу. Нашла в интернете психиатра, весь очный прием рассказывала о бывшем и рыдала. Врач диагностировал депрессию и назначил таблетки.
Тогда же начали проявляться и симптомы ПТСР: проблемы с памятью, нарушения концентрации. Часто приходилось перечитывать предложение по многу раз для понимания. Отключалась на парах по сложным предметам — а после замечала, что рука продолжала писать автоматически: на листке оставались каракули и обрывки слов.
Появилась тревога, стало страшно ходить по улице. Несколько раз в неделю случался сонный паралич: казалось, на меня сел демон и не давал дышать. Я не высыпалась и из-за вялости и проблем с фокусировкой хуже училась.
Еще стала больше сидеть дома и избегать друзей: перестала видеть смысл в общении. Однажды подруга возмутилась, что я никуда не выхожу и ничем не занимаюсь. Я объяснила ей, что мне плохо, и она стала поддерживать меня сильнее. Но от остальных скрывала переживания и визиты к психиатру: было неловко делиться этим.
Обо всех симптомах сообщала психиатру. Кроме расставания с парнем много говорила о смерти мамы: она ушла, когда мне было пять, и меня воспитывали бабушка с дедушкой. Эта тема и раньше была непростой, но тогда я стала чувствовать себя остро несчастной из-за ее гибели. В голове постоянно крутилось: почему это произошло именно со мной? На приемах я так плакала, что меня аж трясло. В итоге психиатр диагностировал еще и ПТСР.
К каким последствиям для психики ведет насилие
В течение первых дней после насилия пострадавшие испытывают физическую усталость, слабость и нежелание общаться, болезненное состояние тела. Впрочем, многое зависит от жизненных обстоятельств — кто-то пытается жить как ни в чем не бывало. Но нельзя судить о состоянии человека по внешним проявлениям: внутри у пострадавшей также идут глубокие процессы.
Сексуализированное насилие для многих пострадавших становится шоковой травмой, так как к нему нельзя морально и физически себя подготовить. Зачастую такое событие сложно пережить самостоятельно: без помощи и поддержки жертвы часто застревают в таких тяжелых чувствах, как вина, стыд, отвращение или ненависть к себе.
Также у пострадавшего может возникнуть ПТСР — по сути, застревание в моменте травмирующего события. Перечислю его основные симптомы:
- флешбэки — навязчивые воспоминания, внезапное ощущение, что травмирующее событие происходит снова, даже если опасность уже прошла;
- избегание мест, людей, разговоров или мыслей, напоминающих о случившемся;
- постоянная тревога: чувство взвинченности, испуг от любого резкого звука, проблемы со сном;
- вспышки гнева, неконтролируемая агрессия или раздражительность.
Еще одно частое явление при ПТСР — вытеснение: психика старается спрятать пережитое и таким образом защитить пострадавшего, это один из ее механизмов поддержания жизни.
По моему опыту, на первой сессии рассказать про насилие готова примерно одна из десяти женщин. Остальные жалуются на подавленное состояние, расстройство сна или пищевого поведения, на отсутствие мотивации или проблемы с общением. И дело не только в нежелании делиться или недоверии к специалисту. Говорить о насилии больно и тяжело. Наше сознание пытается вытеснить болезненный опыт, скрыть его даже от нас самих.
Добивалась увольнения насильника и столкнулась с хейтом
Я ходила к психиатру два года — с 2017 по 2019. Несколько раз он менял схемы лечения, и я периодически чувствовала себя лучше. Об изнасиловании не рассказывала: боялась, что он, как мужчина, меня не поймет.
Еще я стыдилась произошедшего. Спустя полгода услышала разговор одногруппниц, что на университетском конкурсе красоты Егор сидит в жюри и подкатывает ко всем. Позже оказалось, что о его поведении прямо на парах говорят другие преподавательницы и советуют студенткам не отвечать ему. Я почувствовала себя полной дурой из-за того, что не знала об этом и попала в такую ситуацию.
Об изнасиловании кроме подруги знал только мой новый парень — выпускник того же вуза. Однажды я спросила в университетском чате, где починить ноутбук. Мне ответил Егор и предложил подарить новый. У меня случилась истерика: неужели он решил, что я стану спать с ним за ноутбук — или забыл, кто я?
Я позвонила в слезах парню и обо всем рассказала. Он поверил и поддержал меня, даже сказал, что убьет Егора. Мне хотелось, чтобы насильника отследили и избили, но я понимала, что мой парень мягкий и точно не будет так делать.
В 2019 году, на последнем курсе, меня стало триггерить поведение преподавателей. Например, один лектор советовал девушкам искать богатых мужей. Другая преподавательница, пожилая и авторитетная, кричала на нас и обзывала тупыми. Меня возмущало, что они относятся к студентам неуважительно, а все это терпят. Такое поведение казалось мне недопустимым — и, видимо, ассоциировалось с тем, что сделал Егор.
Однажды после пары той преподавательницы меня жестко накрыло. Я прибежала к психиатру и рассказала об опыте насилия. После решила добиться увольнения Егора. Я прочитала устав университета и убедилась, что его поведение со студентками нарушает правила субординации, даже если не считать моего случая.
Я начала собирать доказательства. Знакомая моего парня из студенческого актива сделала рассылку с моим рассказом об изнасиловании и просьбой к студенткам отправить мне сомнительные переписки с Егором. Всего за час написали шесть девушек. Он скидывал им мемы с сексуализированным подтекстом и эротические тексты, а одну настойчиво звал гулять и предлагал помощь в заселении в хорошее общежитие.
Вскоре мне позвонил сам Егор. Он говорил спокойно и делал вид, будто не знает, кто я и что произошло. Я наорала на него и предложила написать заявление в полицию, если он считает, что я вру.
На следующий день меня вызвал университетский юрист. Я принесла распечатки переписок, но он не воспринял их всерьез. Тогда я рассказала и об изнасиловании — и юрист мне поверил. Сказал, что должно быть разбирательство и преподавателя уволят. То же пообещал и ректор.
Егор написал на меня заявление в полицию о клевете. Я дала объяснения об отсутствии мотивов для лжи, и его жалобу отклонили. Знакомые передали, что на своих парах он рассказывал, будто его оболгала какая-то сумасшедшая девчонка. За это я тоже написала заявление о клевете — его отклонили.
Я попросила своего психиатра подтвердить мою вменяемость, и он направил меня в государственную больницу. Там дали справку, что у меня депрессия и ПТСР, но они не влияют на мою адекватность. Врачи спросили, почему я не подала на насильника заявление. Я пошла в полицию, и меня несколько часов убеждали, что я ничего не докажу и создам себе проблемы. Приняли заявление только на следующий день после моих уговоров, но даже не дали его номер.
Почему-то я была уверена, что все меня поддержат, ведь о неприемлемом поведении Егора было известно. Мне казалось, его сразу же уволят, а все обрадуются и выдохнут, что кто-то наконец этого добился. Но я ошибалась.
Я не пыталась привлечь внимание к своей ситуации, но она быстро стала громкой. Когда я шла по коридорам университета, слышала, как меня обсуждают. До меня долетали фразы, будто я «сама легла под препода», и я едва сдерживала слезы. Даже некоторые друзья моего парня считали, что я сама поехала к Егору и во всем виновата. Было обидно и возмутительно.
В соцсетях я получала сотни сообщений от незнакомых людей. Кто-то делился, что с ними или их подругами произошло похожее, поддерживал, а другие обвиняли во лжи и желали сдохнуть.
Раньше я хорошо общалась с одногруппницами, но никто из них не подошел ко мне и не спросил, как дела. Лишь одна девочка поддержала и извинилась, что не сделала этого сразу. Все преподаватели игнорировали ситуацию — только одна спросила, в порядке ли я. Я растерялась и ответила «да». Однажды на меня накричали в деканате, что я вру, — после даже заходить туда было страшно.
Мне казалось, что изучающие литературу должны тонко чувствовать. Поэтому, когда окружающие никак не отреагировали, моя вера в людей полностью разрушилась.
Лингвистическую экспертизу переписок Егора со студентками проводил университетский преподаватель, хотя это недопустимо: он предвзятое лицо. Но тот признал, что содержание бесед неприемлемо, хотя указал на невозможность установить их подлинность.
Я попросила подтвердить это девушек, которые поделились сообщениями. Из опасений за свою безопасность согласились только две, но их так никуда и не вызвали. Зато позже мне передали, что лучше везде ходить с парнем или газовым баллончиком, — это сильно напугало.
У меня начала ехать крыша: я просыпалась в истерике, целыми днями не вставала с кровати. Рассталась с парнем, хотя мы любили друг друга: я видела, что он не выдерживает моего состояния и скоро сам рассыплется. Перестала ходить к психиатру, потому что чувствовала себя слишком плохо. Не смогла подготовиться к выпускным экзаменам, завалила сессию и ушла в академический отпуск.
Егора не уволили и даже не отстранили от занятий, хотя должны были это сделать на время рассмотрения моего заявления. Я поняла: его покрывают — не хотят ущерба репутации вуза. Его знакомая передала мне сообщение о готовности преподавателя заплатить 500 000 ₽ за молчание. Каюсь, на короткий миг даже подумала, что полмиллиона лишними не будут: все равно вряд ли чего-то добьюсь. Но после решила: не хочу дискредитировать себя и брать деньги из его мерзких рук.
С результатами лингвистической экспертизы я обратилась в прокуратуру. После долгого хождения по инстанциям мне сказали, что прошло слишком много времени, поэтому невозможно ничего доказать, и дело не стали возбуждать.
Несколько лет боролась с тревогой и не хотела жить
Вуз я окончила через год, в 2020. Поступила в магистратуру Санкт-Петербургского государственного университета: надеялась, что смена обстановки поможет. Но я разочаровалась в литературе после того, как казавшиеся мне тонко чувствующими людьми студенты и преподаватели так равнодушно отнеслись к огромной несправедливости. Я отучилась год, бросила и стала работать онлайн-репетитором.
Недоверие и равнодушие окружающих стали триггерами для моего ПТСР. Мне снились кошмары, как Егор бьет меня или окружающие орут на меня и во всем обвиняют. Даже любимая бабушка, самый важный для меня человек, тоже кричала на меня во сне. Случались флешбэки, когда я живо представляла картинки произошедшего: отчетливо видела лицо насильника, вспоминала телесные ощущения.
У меня обострилась паранойя. Я ходила по улице со сжатыми в кулаке ключами и оглядывалась: боялась нападения. Стало страшно общаться со знакомыми парнями. Начала одеваться в мешковатую одежду и меньше краситься, чтобы не привлекать внимания. Когда ездила в такси, никогда не говорила с водителями, делилась с близкими маршрутом и номером машины.
Даже в отпуске первым делом покупала газовый баллончик: в самолет с ним не пускали.
В перерывах между уроками на работе я лежала и смотрела в потолок. Постоянно замечала, как сжимается тело, а дыхание становится поверхностным. У меня появился синдром беспокойных ног — конечности так тряслись, особенно перед сном, что уставали и болели.
Ухудшилась память. Освоение нового занимало в два-три раза больше времени: приходилось переслушивать лекции и записывать все от руки, чтобы хоть что-то запомнить. Часто в разговорах я теряла нить беседы. Забывала даже вещи, которые случились всего год назад.
Периодически думала о самоубийстве. Мне казалось, что жизнь потеряла смысл, я ничего не хочу и дальше не будет лучше. Размышляла: «Как вообще со мной такое могло произойти? Ну зачем я обо всем рассказала? Почему хотя бы не сделала это позже, когда окончу вуз?» Но я не могла поступить по-другому: тогда меня понесло.
Я лечила депрессию, сменила несколько психиатров. Тратила треть зарплаты репетитора на съемное жилье, треть — на еду, а остаток — на терапию, и на нее иногда не хватало. Но у меня оставалась надежда, что что-то изменится.
Почему недоверие окружающих к пережившему насилие так травматично
Виктимблейминг, или осуждение пострадавшего от насилия, сильно осложняет проживание травмы и восстановление. Чтобы излечиться, человеку нужно принять себя и заново собрать, интегрировать пережитый опыт и перестать себя винить. Но трудно это сделать, если окружение вместо поддержки говорит: «Сама виновата! Зачем поехала? Зачем пила?»
Как специалисту, мне горько раз из раза видеть ситуации, в которых реакция окружающих травмирует даже сильнее, чем акт насилия. Иногда так поступают даже самые близкие, и не обязательно намеренно. Насилие — это шок, и не все готовы проявить силу и поддержать пострадавшего. Некоторые предпочитают создавать себе иллюзию защищенности — верить, что, если они будут «жить правильно», с ними такого не случится. Но что такое «правильно», не знает никто.
Я советую пострадавшим от насилия как можно скорее обратиться за квалифицированной помощью. Психолог не «самый умный» и не «лучше знает», чем мама, подруга, молодой человек или другие близкие. Но сотрудники кризисных центров, анонимных горячих линий и психологи, работающие с насилием, готовы слышать о насилии. Они смогут принять вас и вашу боль бережно.
Так, в проекте «ТыНеОдна», где я волонтерю, оказывают психологическую поддержку пострадавшим от насилия — мы предлагаем бесплатно до пяти сессий. Также у нас проходят ежемесячные группы поддержки по смежным проблемам: например, для столкнувшихся с домогательствами в общественных местах или пострадавших от домашнего насилия.
Нашла любимое дело и довольна жизнью
В конце 2022 я переехала в Ереван и сменила психиатра. Специалистка сказала, что мне прописывали слишком маленькие дозировки антидепрессантов — видимо, из-за небольшого веса. Она повысила дозу в два раза, и мне стало намного лучше. С того момента мое состояние стало нормализовываться.
Тогда же я узнала о нарративном подходе в психологии . Я писала диплом о нарративных практиках в литературе и удивилась, что мои гуманитарные знания могут быть полезны в другом направлении. Меня привлекла возможность заниматься чем-то по-настоящему важным — помогать людям.
Я прошла обучение в этом направлении и теперь работаю психологом нарративной практики — у меня хорошо получается. Долго разбирала с психотерапевтом сомнения, что не могу поддерживать других, если сама в подавленном состоянии. Но убедилась: это не мешает, ведь самим врачам тоже иногда нужна помощь. Напротив, мой опыт развил эмпатию и чувство справедливости — это помогает слышать клиентов и двигаться с ними в комфортном темпе. Мне самой этого сильно не хватало.
Как психолог, я углубляюсь в тему насилия. С 2025 года на волонтерских началах пишу тексты для проекта «ТыНеОдна», который помогает пострадавшим от домашнего насилия. Также сотрудничаю с ребятами из медиа о психологии «Чистые когниции» и вместе со специалистами делаю зин , как эффективнее помогать акторам насилия и интегрировать их в общество.
Проявления ПТСР беспокоят меня намного реже, хотя до сих пор всплывают. Раньше переживала: я слабая, раз столько лет страдаю. Но теперь знаю: симптомы расстройства могут сохраняться всю жизнь. Сейчас я умею переживать их быстро и даю время, чтобы поплакать и посочувствовать себе, ведь знаю, что это пройдет. Еще стараюсь сама формировать и закреплять новое поведение: общаться с таксистами, а не сидеть в ужасе в ожидании конца поездки, носить красивую одежду.
Последний груз с души упал после искреннего разговора с бабушкой. Я не рассказала ей и дедушке о произошедшем, чтобы они не переживали. А потом начала сомневаться: а вдруг они мне не поверят? Но в конце 2025 решилась поделиться. Бабушка ответила, что стоило сразу же позвонить, они прилетели бы и помогли. Я почувствовала себя нереально легче, и наши отношения стали супердоверительными.
Сейчас я живу в Португалии, у меня любящий муж. В наших отношениях ощутила полное принятие и понимание: он стойко выдерживает последствия произошедшего со мной и предлагает поддержку. Также теперь меня окружают гуманные и эмпатичные люди.
Возможно, прозвучит глупо, но именно благодаря этой ситуации и ее проработке я живу в гармонии со своими желаниями и ценностями. Также раньше я думала, что мое понимание «хорошо и плохо» — это база, а после пережитого разочарования начала смотреть на мир более трезво.
Недавно мне написала бывшая одногруппница и извинилась, что не поддержала. Она рассказала, что Егора не отстранили — наоборот, его карьера стремительно развивается и по всему корпусу висят его портреты. Но надеюсь, что после огласки преподаватель вряд ли позволит себе подобное — а значит, другие девушки будут в безопасности.
Как помочь людям, пережившим насилие
Проект «ТыНеОдна» оказывает психологическую и юридическую помощь пострадавшим от домашнего насилия, а также проводит психологические группы поддержки по смежным темам. Вы можете поддержать НКО, оформив регулярное пожертвование:
Знания о психологии и работе мозга, которые помогут выжить в этом безумном мире, — в нашем телеграм-канале. Подписывайтесь, чтобы быть в курсе происходящего: @t_dopamine
