Моя история: как я узнала о БАР и ПРЛ

В начале 2026 года мне поставили диагнозы — биполярное аффективное расстройство (БАР) и пограничное расстройство личности (ПРЛ).

Но путь к этому начался раньше — летом 2025 года, когда я пережила потерю беременности. Сначала появились сильные приступы боли внизу живота, которые не снимались никакими обезболивающими. Боль была настолько интенсивной, что несколько раз я теряла сознание. Меня увезли в больницу в Подмосковье на скорой.

В палате реанимации меня сразу положили под наблюдение. Осмотры гинекологов были болезненными и регулярными. По сути, я находилась в режиме ожидания: никакого лечения, которое могло бы изменить ситуацию, не было. Врачи фактически ждали выкидыша (без подробностей о больнице — это был один из самых тяжелых и унизительных опытов, которые я не хочу вспоминать).

По УЗИ критических изменений не было, но состояние ухудшалось: усиливалась боль, эпизоды потери сознания. В какой-то момент стало ясно, что беременность сохранить невозможно.

Беременность прервали. После этого состояние резко ухудшилось: началась тяжелая депрессия, вплоть до суицидальных мыслей. Врачи также обозначили, что вероятность самостоятельной беременности в будущем крайне низкая — не из-за последствий операции, а по физиологическим причинам. Но и откровенно, думаю, что вопрос деторождения я отложу навсегда, больше не хочу (муж отнесся с большим пониманием).

Через несколько недель я нашла работу. Я до сих пор не понимаю, как это вообще было возможно — я просто продолжила жить по инерции. Сначала два месяца проработала удаленно (муж отвез в отпуск), потом уже офис в архитектурном бюро. Там я продержалась около десяти дней.

Снаружи это выглядело нормально. Внутри я уже разваливалась и была на грани.

Последний день был на светском мероприятии. Я помню только ощущение, что меня там нет — как будто тело существует отдельно от меня, плакала, мне было все равно на взгляды своей начальницы и других присутствующих. Уже в такси началась истерика, которую невозможно остановить. Я написала мужу: «Я так больше не могу». Он ответил: «Увольняйся».

Если оглядываться назад, первые признаки состояния, которое позже диагностировали как БАР, проявлялись значительно раньше.

Старшая школа и последующие годы проходили в чередовании эмоциональных состояний: периоды подъема, внутреннего напряжения, невыносимой агрессии и энергии сменялись длительными эпизодами апатии и истощения. Я воспринимала это как особенности характера и не связывала с заболеванием.

Бывали периоды высокой активности, уверенности, ощущения, что «всё получается». И столь же резко — состояния глубокой усталости, апатии и утраты сил, когда даже обычные действия давались с трудом. Эти перепады казались частью моей личности, а не симптомами. Было невыносимо.

После событий 2025 года я обратилась к неврологу из-за сильных физических симптомов: боли в груди, онемения, ощущения жара и напряжения в теле. На фоне этого часто возникали подозрения на сердечные проблемы, но обследования не выявляли органических причин.

Постановка диагноза осложнялась и моим детством, которое проходило в условиях хронического, непредсказуемого стресса. Отец страдал алкоголизмом с психотическими эпизодами. Дом был средой постоянной тревоги

Отдельно проявлялось нарушение идентичности — состояние, когда сложно удержать ощущение «кто я». Иногда это ощущалось как будто внутри есть разные версии меня, без единого целого (на приемах я буквально не могла вспомнить некоторые события, важные для диагностики).

Сначала невролог поставил тяжёлый депрессивный эпизод и назначили венлафаксин. Тогда я не знала, что он может усиливать фазы при БАР. По рекомендации я попала к психиатру в клинику доказательной медицины. Я шла туда с большим скепсисом, но именно это стало поворотным моментом.

БАР II типа заподозрили уже на первом приёме, но диагностика заняла время — картина складывалась постепенно. Явного шока не было, медленно узнавала себя заново. До сих пор борюсь с принятием и пониманием диагноза.

Сейчас я на ламотриджине. С венлафаксина слезаю тяжело — с синдромом отмены и ощущением, что психика всё ещё «раскачивается». Иногда мне до сих пор сложно понять, где заканчивается болезнь и начинаюсь я.

В личной жизни и работе этот период оказался крайне непростым.

В отношениях с мужем возникали эмоциональные колебания — от сильной привязанности до резких конфликтов. При этом именно он оставался рядом и помогал мне трезво смотреть на происходящее. Также он помогал и в диагностике. Со временем нам удалось выстроить более стабильные отношения, мы к этому стремимся.

Реакция родственников оказалась сложной: не все близкие смогли "принять диагноз", звучат советы «взять себя в руки» или «просто заняться делом». Это было тяжело воспринимать, особенно в таком уязвимом состоянии.

На работе тоже возникали трудности: мне было сложно соблюдать дистанцию, контролировать эмоциональные реакции, выдерживать иерархию. Иногда это приводило к конфликтным ситуациям и ссорам. На собеседовании буквально могла послать hr за глупые вопросы.

Сейчас я нахожусь в терапии и под наблюдением психиатра (выбирала я кстати врача очень тщательно, никакого ощущения "дяденьки в белом халате из психушки". Состояние пока остается нестабильным — это период адаптации и поиска баланса.

Я также рассматриваю возможность психотерапии в дальнейшем, когда почувствую большую устойчивость.

Главное, чему меня научил этот опыт — внимательности к своему состоянию. Я больше не верю в «соберись». Не верю в «просто возьми себя в руки».

И точно знаю: когда ты долго игнорируешь своё состояние, оно всё равно догоняет. Только уже в форме, которую нельзя контролировать.

Я поняла, насколько важно не игнорировать сигналы психики, не оставаться с этим в одиночку и не бояться обращаться за профессиональной помощью. Психиатрическая помощь — это не стигма и не крайний случай, а инструмент, который может действительно менять качество жизни.