Этот текст написан в Сообществе, в нем сохранены авторская орфография и пунктуация. Описанный опыт — личный и не является медицинской рекомендацией
обратная сторона медицины в России
Все началось с банальной, на первый взгляд, боли, уходящей в ягодицу.
Работая водителем на скорой помощи, я каждый день видел чужую боль, поэтому к своей отнесся спокойно — решил просто проконсультироваться с коллегами на смене. Фельдшера и даже начальник, опытный врач-реаниматолог, в один голос успокаивали: «Это обычный остеохондроз, ничего страшного».
Однако уже через несколько дней, в конце очередной смены, я с ужасом понял, что правая нога отказывается подниматься. Утром, едва добравшись до дома, я начал искать запись к платному неврологу и пошел оформлять больничный, чтобы поскорее начать лечение. Но болезнь оказалась быстрее системы.
Следующим утром я просто не смог встать с кровати: спина превратилась в натянутый до предела стальной канат, а тело пронзила парализующая боль. Этот личный столп реальности заставил меня изнутри увидеть, как работает лечение позвоночника в наших поликлиниках и больницах, и где в этой системе кроется главная опасность для пациента.
Первая и самая коварная ловушка, в которую попадает человек, — это профессиональное «замыливание глаза» медицинского сообщества. Когда ежедневная рутина состоит из спасения жизней, инфарктов и инсультов, хронический дискомфорт в спине воспринимается как досадный пустяк.
Диагноз «остеохондроз» стал универсальной отговоркой, за которой система прячет нежелание проводить глубокую диагностику на ранних этапах. Убаюкивающий вердикт «ничего страшного», вынесенный даже опытными врачами, лишает пациента критически важного фактора — времени. Болезнь не ждет, пока освободится талон к узкому специалисту или пока бюрократические шестеренки поликлиники придут в движение. Она бьет на опережение, превращая здорового человека в заложника собственной беспомощности.
Болезнь полностью парализовала мою привычную жизнь, обнажив первую проблему нашей медицины — шаблонный подход. Дома меня ждали две крупные собаки, аляскинские маламуты, которых нужно было как-то выгуливать. К счастью, выручила сестра, жившая неподалеку, а питомцев пришлось временно отправить в гостиницу к знакомым.
Вызванный на дом участковый врач из поликлиники не стал глубоко вникать в ситуацию: выписал стандартные таблетки и открыл больничный на неделю. Прошла неделя, улучшений не было, но приехавший повторно доктор просто продублировал те же назначения и продлил больничный еще на десять дней. Система работала на автомате, штампуя дни нетрудоспособности, пока мое состояние стремительно ухудшалось.
Всё изменилось, когда на очередной вызов пришла молодая девушка- врач, и этот случай доказал: медицина держится на конкретных людях. Увидев, что я уже не могу ходить и передвигаюсь по дому буквально на коленях, она пришла в ужас. «Вам давно пора ставить уколы, какие таблетки!» — возмутилась она. Врач сразу выписала сильные противовоспалительные и гормональные препараты. Я умышленно не называю эти лекарства, ведь мое эссе — это не медицинский справочник, а честный отзыв о нашей системе здравоохранения и о людях, которые в ней работают.
Именно этот визит стал переломным моментом, показавшим пропасть между равнодушным конвейером и настоящим врачебным состраданием.Облегчение после уколов вернуло мне способность двигаться, но вместе с тем пришло понимание: в государственной поликлинике для обычных граждан ничего нет.
Чтобы не допустить повторения кошмара, я начал сам искать пути восстановления. Узнал про кинезиотерапию, центр которой, к счастью, находился в десяти минутах от меня. Платный невролог в этом центре сразу выписал препараты. Позже я узнал, что это стандартная схема лечения нейропатической боли лекарствами, которые изначально создавались от эпилепсии. Приняв всего одну таблетку, я понял, что это не мой путь — мозг «уплыл» так, что сознание стало туманным. Отзанимавшись десять сеансов с тренером, из-за высокой стоимости занятия пришлось отложить.
Тогда я решил узнать, какие методы есть в клинике «Доктор Ост». Там мне предложили аппаратное вытяжение позвоночника и электроимпульсную терапию. Чтобы закрепить результат, я кардинально изменил подход к телу: записался в бассейн и нанял тренера, так как совершенно не умел плавать. Этого лечения и плавания хватило на целых три года стабильной жизни — я ходил, жил, занимался стройкой, пока мир не перевернулся.
На этот период выпало тяжелейшее испытание — эпидемия COVID-19. Работая на скорой помощи, мы приняли на себя основной удар пандемии. Я переболел дважды, организм работал на износ, и именно эти колоссальные нагрузки спровоцировали новые ухудшения. Спина снова дала о себе знать.
По советам врачей я начал ставить блокады — они временно возвращали подвижность и снимали воспаление, но это было лишь затишье перед бурей. рачи скорой помощи первыми принимают на себя удары любых эпидемий, отдавая собственное здоровье ради спасения других. Но парадокс и главная трагедия системы заключаются в том, что, оставаясь на передовой, медицинский работник оказывается совершенно беззащитным перед лицом собственного недуга. Маскировка симптомов блокадами ради продолжения работы — это лишь временный компромисс, за которым неизбежно следует новый, еще более жесткий кризис.
Новый, еще более страшный удар настиг меня прямо во время рабочей ночной смены. Мы возвращаемся с вызова в стационар, когда на одном из мостов машина подскочила на жесткой кочке. Меня тряхнуло так сильно, что от резкой боли в шее и спине на мгновение потемнело в глазах. Кое-как доехав до больницы, я попытался размяться и немного перевести дух, пока бригада сдавала пациента. Еле дотянув до утра, я сразу ушел на больничный.
В родной поликлинике я честно объяснил участковому терапевту, что голова почти не поворачивается, защемило нерв или мышцу, и мне жизненно необходим невролог. Ответ системы поразил своей обыденной жестокостью: «Очередь к неврологу — год, направление я не дам». Вместо этого меня отправили на электростимуляцию. Спасибо тому врачу — она хотя бы выписала мне массаж, аппарат «Алмаг» и прогревание электродами. Однако неделя процедур не принесла шее никакого облегчения.
В отчаянии я снова обратился в частную медицину, но и там столкнулся с равнодушием и коммерческим расчетом. В клинике «Опора», где я раньше успешно ставил блокады, на мои прямые жалобы на шею просто не обратили внимания. Зато мне мгновенно назначили целый конвейер дорогих процедур: УЗИ вен шеи, МРТ головы и вообще всего позвоночника. К слову, со спиной тогда тоже были проблемы — она сильно болела, но только когда я сидел (лежа и стоя боли еще не было).
Поняв, что из меня просто выкачивают деньги, я плюнул на эти обследования. Я вспомнил, как пять лет назад, во время первого приступа, сестра возила меня к остеопату. Взяв его номер, я записался на прием. Результат был мгновенным: уже после первого сеанса, когда доктор вправил мне шею, я чувствовал колоссальное облегчение и без раздумий согласился прийти еще несколько раз.
Столкновение с реальностью заставляет пациента балансировать между двумя крайностями: равнодушной, парализованной очередями государственной системой и циничным коммерческим конвейерным подходом частных клиник. Когда человек с острой болью слышит про «очередь в один год», а в платных центрах видит лишь попытку нажиться на его страданиях, спасением становится только личная интуиция, поиск альтернативных специалистов и вера в силу человеческих рук.
Так как я находился на больничном, мне пришлось идти к своему участковому терапевту. Но он сказал, что продлить больничный может только заведующая, и отправил меня к ней. Я зашел, объяснил ситуацию и честно признался, что пока не могу ездить за рулем. На что получил недовольный ответ: «Не можешь — меняй работу». Больничный она в итоге дала на пару недель, но за это время я взвесил все за и против и решил уйти со скорой помощи, хотя и отдал много лет этой работе. Эта циничная, брошенная мимоходом фраза руководства поликлиники как нельзя лучше отражает сегодняшнее состояние нашей медицины.
Человек, который годами крутил руль скорой, пробивался сквозь пробки в метели и пандемию, чтобы врачи успели спасить чью-то жизнь, в один момент оказывается списанным материалом. Система не пытается реабилитировать или помочь вернуться в строй тому, кто работал на ее благо. Она просто предлагает уйти. И такое решение — оставить любимое дело ради сохранения собственного здоровья — становится единственным разумным выходом в условиях, когда государственное здравоохранение окончательно повернулось к людям спиной.
Так как опыт вождения и знания мне позволяли, я ушел работать инструктором по вождению. Но спустя почти год спина начала опять давать о себе знать. Весной я пошел на прием к нейрохирургу в нейрохирургическое отделение. Пошел платно, так как для получения талона через поликлинику нужно пройти десять кругов ада. На приеме он опять выписал мне обычную схему лекарств. И это несмотря на то, что я предупреждал: мне нельзя за руль под нейролептиками! В итоге мы договорились, что если лучше не станет, то он даст направление в стационар на операцию.
Этот виток борьбы с болезнью вскрывает еще одну системную проблему — абсолютную оторванность врачебных назначений от реальной жизни пациента. Врач на автомате выписывает стандартный протокол, совершенно игнорируя риски. Заторможенность от тяжелых препаратов для человека за рулем, да еще и обучающего курсантов, — это прямая угроза безопасности на дороге. Государственная медицина недоступна без изматывающей бюрократии, а специализированная помощь продолжает лечить по шаблону, ставя человека перед жестким выбором — глушить симптомы опасными для работы препаратами или ложиться под нож хирурга.
Спустя несколько месяцев я снова попал на прием к нейрохирургу с болью в спине и ноге, так как она шла по седалищному нерву в правую сторону. Он выписал направление на госпитализацию, но только через два месяца. Чтобы я мог дождаться этого срока, он сделал мне блокаду и уколы в ногу для мышц. Естественно, это была платная услуга. Данная мера помогла мне продержаться почти пару месяцев, но не будем забегать вперед времени.
Этот вынужденный двухмесячный режим ожидания плановой госпитализации обнажает очередной парадокс. Чтобы человек с мучительной болью смог банально дожить до положенной по закону бесплатной койки в стационаре, ему приходится здесь и сейчас покупать облегчение за собственные деньги. Блокада и уколы становятся платным билетом на выживание в режиме ожидания государственной квоты. Денег хватает ровно на то, чтобы перекрыть эти два месяца, оставляя пациента на пороге больницы с осознанием, что каждый шаг в борьбе за здоровье — это финансовая сделка с системой, где бесплатное существует лишь в отдаленном будущем.
Так как это был понедельник, мой выходной, я поехал домой. Во вторник мне нужно было сдать кровь — опять же, в платной клинике — и заехать в офис на работе. Проделав все дела, я отправился домой, но мучительная боль так и шла рядом со мной, не отставая ни на шаг. Среда пробежала незаметно, тем более что из-за состояния здоровья я стал работать всего по несколько часов в день. А вот в четверг начался настоящий кошмар.
Утром я приехал на работу, все шло как обычно, но ближе к десяти часам мне становилось все хуже и хуже. Это было настолько заметно, что даже коллеги обратили внимание на мое состояние. В итоге я отменил последние занятия и в двенадцать часов уехал домой. По приезде измерил давление — оно упало до 100/80, а пульс стал пугающе редким. Пролежав так до вечера, я все-таки решил вызвать скорую помощь — просто на всякий случай, для подстраховки. Поскольку я живу за городом, пришлось встречать бригаду у соседей. Объяснив ситуацию, я разговорился с коллегами: упомянул, что незадолго до этого хотел вернуться к ним на совмещение на полставки, но их руководство мне тогда отказало. Фельдшеры осмотрели меня, сняли кардиограмму и сравнили ее с другой, которую я делал за несколько дней до этого. Сказали, что точно не знают, что со мной: сахар в норме, есть лишь небольшая тахикардия на фоне низкого давления. Сам я предполагаю, что это была системная реакция организма на изнуряющую, непрекращающуюся боль.
В пятницу я снова начал решать вопрос с собаками — договорился с гостиницей на субботу, чтобы приехали и забрали питомцев, так как ходить я уже практически не мог. В тот же день заказал еду с доставкой и созвонился с отцом: мы решили, что в воскресенье он отвезет меня в город, к себе. Отец пообещал заехать еще в субботу утром, чтобы проведать меня — у него были ключи, так что он мог сам открыть дверь.
В воскресенье мы твердо решили, что поедем прямиком в стационар нейрохирургии — с надеждой хотя бы на экстренную блокаду или на то, что меня наконец-то положат. В стационаре меня направили в отделение на второй этаж к дежурному нейрохирургу. Я честно объяснил ему ситуацию: стоять не могу вообще, сидеть тоже, боль немного утихает, только когда я лежу.
На что доктор ответил, что мне лучше уйти и прийти уже тогда, когда назначено по плановой очереди. Оказалось, что буквально за день до моего приезда у них из-за ремонта и замены крыши затопило все операционные! Тогда я прямо сказал: «Поставьте мне блокаду или сильное обезболивающее, и я уйду». Я ведь сам много лет отдал скорой помощи, прекрасно знаю эту изнанку и больше всего на свете не люблю у кого-то что-то просить или выпрашивать для себя.
Врач спросил, где я делал МРТ. Узнав, что снимки сделаны в отделении их же поликлиники, он открыл базу, внимательно посмотрел на экран и произнес: «Хорошо, положу тебя сегодня. Иди оформляйся».
Этот переломный момент наглядно иллюстрирует, в каком упадке находится материально-техническая база наших больниц, где затопленные операционные останавливают плановую помощь, превращая отделение в зону стихийного бедствия. Но одновременно с этим эпизод доказывает: даже в парализованной системе последнее слово остается за человеком.
Объективный взгляд врача на тяжелые снимки МРТ и остатки профессиональной солидарности смогли победить инструкции, бюрократию и форс-мажоры. Меня наконец-то впустили внутрь системы не как просителя, а как пациента, которому жизненно необходима помощь.
Это эссе носит ознакомительный характер и отражает личный опыт возможно кого-то будет продолжение.
