Мнение: «Одиссея» Нолана не работает

Почему Одиссея Нолана не работает и при чем тут Тарковский? Деконструкция самого Нолана.

Несколько дней назад я написал относительно объемную статью в киноклубе о том, почему мне не понравилась Одиссея нолана. По следующие пару дней войн в комментах и просмотра чужих обзорах позволили мне лучше поговорить о том, почему, на мой взгляд, фильм не работает. Но формат киноклуба с "рекомендую-не рекомендую" не очень подходит для этого разговора, так что напишу статью тут.

Если кому-то лень читать мою оригинальную статью — то у меня там львиная доля критики сводится к тому, что одиссей — скучный персонаж. В этом посте я хочу поговорить о том, почему же так вышло.

Попробую превентивно отбить главную претензию. Мне могут возразить: " Да, грек бронзового века такие чувства, как христианская вина испытвать не может, но это переосмысление, автор имеет право дать герою любое внутреннее устройство". Бесспорно. Внутреннее состояние выдуманного человека автор просто назначает. Терзается Одиссей виной, значит терзается.

Ну так почему плохо работает?

Вина Одиссея буквально ничего не делает. Она не меняет ни одного его решения, ни одного маршрута, ни одного поступка. Он совершает ровно те же действия, что и у Гомера, только теперь они оторваны от причины. В финале он вырезает женихов — человек, три часа страдавший от того, что убивал, убивает снова без всяких затруднений. Больше того, в бытовых вещах он жестче собственной команды — это он предлагает бросить тела погибших спутников, потому что налегке уходить легче, а команда против. Получается что вина буквально не сработала ни разу, никак на него не повлияла. Вина — это не механизм, а хэштег.

Помимо этого Одиссей — единственный носитель вины во всей вселенной фильма. Менелай живет в «Аду победителя» и врет про великую победу, но он несчастен, а не виноват, он просто считает, что заплатил очень высокую цену за войну. Агамемнон вернулся домой без единого признака рефлексии. Женихи разоряют чужой дом без сомнений. И никто вокруг не считает состояние Одиссея странным, никто не спрашивает, что с ним. Причем одиссей несколько раз проговаривает, что чувствует вину, и никого это не сумщает.. Значит фильм считает такую вину самоочевидной. Нашей нормой, вынесенной в бронзовый век без пометки, и прикрепленной к одному единственному персонажу. Если бы вина в мире фильма была аномалией, она могла бы стать предметом исследования, как в фильме с Рики Джервейсом "Изобретение лжи". Но на экране мы видим, что Одиссей это буквально единственный человек в мире, у которого есть совесть в её современном понимании, все это видят, и всем норм.

Следующий момент. Само чувство вины современном понимании это вполне конкретная постхристианская постпросвещенческая эмоция. Она выросла из христианского понятия о грехе, который повреждает душу, а душу потом оценят на страшном суде. То есть это изначально чувство вины перед богом, которая эпохой просвещения была превращена в чувство вины перед собой, как перед тем, кто бога заменяет в секуляризованном мире. Но в мире фильма уже есть инстанция, которая наказывает за пригрешения, и она работает. За выбитый глаз сына Посейдона годы скитаний. За быков Гелиоса гибель всей команды, причем предупреждали заранее. Всё работает быстро и наглядно. А за взятие Трои — ничего. Молчание инстанции, которая и есть верховный суд в этом мире — это и есть оправдательный приговор.

Получается, высший суд физически присутствует, действует и приговора не выносит. А Одиссей ждет приговора от другого высшего суда, того, который предполагает современная оптика и которого в этом мире нет.

Одиссей говорит, что страдает, потому что обманом они пробрались в спящий город и устроили резню. Теперь проведем тест с исчезающим конём. Представьте, что Трою взяли в открытом бою, без всякого коня, и вырезали (а они бы вырезали) ровно так же. Изменилось бы что-нибудь в состоянии героя? Судя по фильму — ничего. Значит обман — не причина вины, а просто предлог. Одиссей не вспоминает, как троянцы радовались коню и благодарили богов за то, что война наконец кончилась, а он в это время сидел внутри и слушал. Что-то отдаленно напоминающее такую сцену есть — но это Менелай рассказывает Телемаху. А Одиссей вспоминает весь фильм именно резню.

И самое очевидное — два с половиной часа нам объясняют, что война это плохо, что насилие ведет к насилию. Затем кульминация — расправа над женихами: спланированная, с предварительным изъятием оружия, то есть с гарантией, что сопротивления не будет. Не самооборона, а холодный расчет. Могут возразить, что выхода не было, в этом и посыл. Что круг насилия не разорвать. Но из фильма не следует, что другого выхода не было. Мы не знаем, как повели бы себя женихи, если бы Одиссей с ноги открыл дверь под «Somebody once told me».

А дальше он уходит, и за кадром звучит, что цивилизация воспрянет, а потомки забудут наши ошибки. Порядок только что восстановлен на экране. И единственный, кто из него выпадает, это тот, кто его восстановил. Почему? Непонятно. Его никто не осуждает, все считают его героем, а если повреждение души внутри, то оно поедет вместе с ним.

Взятие Трои это одно событие, а не два — коня придумали ровно затем, чтобы вырезать спящий город. И герой вроде должен терзаться тем, что на его мир отлично накладывается: мы нарушили правила войны, взяли город обманом, убили спящих. Воинская честь, попранные конвенции войны всё это героям фильма вполне доступно. А проговаривается при этом другая позиция: я убил людей, у которых было право жить, и после этого я не тот человек, что раньше.

Но вина за такое убийство должна показываться сценой, где жертва присутствует как человек. Нужен троянец с лицом и именем, стоящий напротив. В фильме Одиссей убивает исключительно троянских солдат, которые оказывают сопротивление (тут еще раз проводим тест с исчезающим конём). Есть безымянная храмовая дева (которая потом становится лицом Афины), но убивает ее не Одиссей, он просто это видит. Зритель получает ужас, герой не получает поступка. И тут мы переходим к следующей части

Нолан слишком привязался к канону, который воспевал человеческую храбость, решительность, хитроумие и силу духа, и решил вставить в героя современный психологический модуль, под который герой просто не был спроектирован. Герои Гомера, живут в мире, где боги постоянно вмешиваются в ход событий, перекраивают мир под себя, буквально принуждают людей совершать те или иные поступки. И в мире, где ты буквально ни на что не можешь повлиять, героизм это всё что остаётся. Боги управляют всем, но хотя бы можно прославиться. Хотя бы можно не предать себя и товарищей. Хотя бы можно запомниться героем.

Можно было отпустить канон: пусть не будет буквального циклопа, пусть будет одноглазый пастух по имени Полифем, у которого кто-то из солдат полез красть овцу, драка, и случайно выбитый второй глаз. Вот это была бы вина — за конкретное, реальное, необратимое действие против невиновного человека. И у нее наконец появился бы объект в кадре. Но в фильме этого нет. Вместо этого на подкастах нам потом объясняют, что Циклоп это НА САМОМ деле проекция вины Одиссея (видимо потому что это единственное существо фильме, которому Одиссей хоть как-то навредил).

Но такой вариант требует иного типа героя: гордого, тщеславного, принимающего решения, за которые потом платит. И вот тут, мне кажется, зарыта настоящая причина всего, что мы видим на экране. Смотрите, что происходит, если оставить Одиссею его характер. Он идет на войну не потому, что Агамемнон страшный, а потому что хочет славы. (В оригинале он тоже не рвется на войну, но по другой причине. В фильме он просто туда не хочет). Он вырезает Трою и ему норм. Он стреляет в циклопа из гордыни, и из-за этого гибнут его люди. Он год живет у Цирцеи, потому что ему там хорошо, и потому что она предлагает заниматься сладкой любовью.

И зритель три часа смотрит на человека, который… В общем-то не особо хороший человек по современным меркам.

И для антивоенного фильма тут ловушка: сделай Одиссея по-настоящему упивающимся собой, и резня в Трое станет зрелищем, от которого получаешь удовольствие. То есть ровно противоположным антивоенному высказыванию. Для фильма, который снимается как заявление о цене войны, такой промах фатален. Получается выбор стоял так: либо обаятельный мерзавец, от которого зритель получает удовольствие и тем самым проваливает мораль. Либо пустой герой, который морали не мешает, но и не тянет три часа. Выбрали второе. И заодно решили сопутствующую задачу: пустого героя не надо оправдывать. Ему можно выдать вину, и никто не спросит, вяжется ли она с его характером, потому что характера нет. На фоне человека без свойств несоответствие чему-либо просто необнаружимо. Чтобы «я уже не тот, что раньше» работало, нужен тот, кто был раньше. А у фильма нет ни прежнего Одиссея, ни нынешнего — есть один и тот же грустный мужик от начала до конца.

Получается замкнутый круг. Характер убрали, чтобы влезла вина. Вина ничего не весит, потому что убрали характер. Вот откуда взялся пустой Одиссей. Не из антивоенной задумки, а из нежелания сделать протагониста неприятным.

И мы возвращаемся к самой примитивной, но при этом к самой главной претензии к фильму — на это просто скучно смотреть.

И вот что тут обиднее всего. Ради этого не нужно было ничего натягивать. Сам исходный миф уже содержит мощное антивоенное высказывание.

Троянская война для Гомера — это ужасно. Это война, на которой погибли вообще все великие герои, и началась эпоха микрочеликов.

Ахилл в разговоре с послами говорит, что никакая добыча не стоит его жизни и что смерть одинаково приходит и к храбрецу, и к трусу. А в царстве мертвых он же, величайший из воинов, говорит Одиссею, что в царстве мертвых оказывается не особо то и прикольно, и лучше батрачить на бедняка живым, чем царствовать над всеми мертвыми. И вот вам цена славы от самого прославленного из всех героев, буквально второго после Геракла (И при этом Нолан почему-то убрал эту сцену из фильма).

И дальше по всему троянскому циклу та же линия. Агамемнон приносит в жертву дочь, чтобы отплыть, и получает нож в шею от ее матери. Менелай возвращает Елену и живет с ней в ненависти. Аякс кончает с собой из-за позора. Ахилл плачет о своей Матери. Вожди тонут по дороге домой или находят разоренные дома. Одиссей видит в царстве мертвых мать, которая умерла от горя, не дождавшись сына с войны. Победители не получают ничего. И ведь Всё это в фильме есть — Итака в упадке, зарезанный Агамемнон, «Ад победителя» Менелая. И это лучшие сцены картины, потому что они взяты напрямую из мифа, пережившего тысячелетия, а не придуманы, хоть и безумно талантливым, но еще одним современным режиссером. Нолану нужно было только не подмешивать туда чужеродную вину за убитых. Миф и так уже говорил то, что Нолан хотел сказать, и говорил в форме, которую можно показать, а не проговорить.

Фильм во многом работает как гиперссылка на оригинальную Одиссею. "Одиссей хитроумный потому что вы же помните, что у Гомера он хитроумный, Одиссей авторитетный лидер потому что у Гомера он такой, Одиссей великий герой, потому что у Гомера он Великий герой". А в фильме он не такой. И если посмотреть очень многих интеллектуальных критиков, которые хвалят этот фильм, то будет очень показательно. Мне кажется, им понравился этот фильм, потому что они помнят Гомера, и увидели в фильме то, что есть у Гомера, но нету у Нолана, но поскольку название одинаковое, они в оценке слились воедино. Это буквально Прустовское печенье Мадлен.

Есть такой старый черно-белый артхаусный фильм "Андрей Рублёв", может слышали. В нём режиссёр исследует тему того, может ли художник быть свободен от своего века. И сама история вокруг Нолановской Одиссеи, это живая иллюстрация этой темы. Нолан хотел снять фильм про наше время, а получился фильм, который болеет нашим временем. Фильм буквально кричит: "Это же всё про нас, МЫ ВО ВСЁМ ВИНОВАТЫ". Он произрастает из постмодерновой (или метамодерновой?) парадигмы навязывания вины за обстоятельства, которые сильнее нас: «как мы можем спокойно спать, когда в мире есть несправедливость? КАК МЫ МОЖЕМ СМОТРЕТЬ НА СЕБЯ В ЗЕРКАЛО, КОГДА В МИРЕ ИДУТ ВОЙНЫ?!»

И Нолан, как и все современные люди, живёт в этой парадигме.

Поэтому имеем то, что имеем — 3 часа Virgin Walk’a Одиссея, который напыщенно взваливает на себя вину за все беды мира.