Этот текст написан в Сообществе, в нем сохранены авторский стиль и орфография
Я, как любой журналист в отставке, мечтаю дописать книгу, поэтому тема чтения, писательства и прокрастинации мне чрезвычайно близка. Но тут об этом лишь косвенно. Потому что в первую очередь я — стандартный россиянин с детством «у бабушки», который мечтает о даче.
Да, время от времени я отдыхаю в загородных домах и на дачах друзей. Но вот бы иметь возможность просто так — сесть на электричку и поехать на свою. С недавних пор практикую. Села на электричку, доехала до писательского городка Переделкино, и там настолько хорошо, что теперь вожу туда друзей и провожу микроэкскурсии.
Согласно легенде, в начале 30х между Иосифом Сталиным и главным на тот момент «инженером человеческих душ» Максимом Горьким, который только что вернулся из Европы, произошел диалог. Сталин интересовался, как живут писатели за рубежом. Горький пояснил: европейские авторы уезжают от городской суеты на природу, живут и работают на загородных дачах. Смею предположить, он имел в виду виллы, в которых сам проживал на Капри и в Сорренто. /Funny fact: за ~17 лет итальянской жизни Горький так и не осилил язык, но не удивлюсь, если было элементарно некогда, все время уходило на «ковку» слова./
Сталин, получив инфу, воспринял все буквально, но с русской душою. Раз дачи — значит, наши «инженеры» будут жить богаче и масштабнее. Он лично настоял, чтобы строило государство, а не сами писатели, дабы избежать «курятников».
Дальше началось то, что вы и так себе представляете. Просили шесть миллионов на девяносто дач — в Госплане слегка офигели. Смету урезали, потом урезали еще, разрешили тридцать домов и полтора миллиона. Проект успели переделать, начальника стройки — снять. Ставили без утвержденных чертежей, по эскизам от руки, а на участке ориентировали, как честно записано в отчете проверяющих, «примерно, на глазок».
Зато в плане архитектуры получился симбиоз скандинавских мотивов и умирающего к тому времени конструктивизма, который носил утилитарный характер, — жилье все-таки надо было удобное. Фирменная деталь, которую мы видим на любой уцелевшей даче: двухэтажная остекленная веранда, в плане вытянутый прямоугольник с закруглением.
Оказывается, дачка с наделом всегда была роскошным максимумом. Даже для таких мастодонтов писательского мира, как Корней Чуковский, Валентин Катаев, Константин Симонов и Борис Пастернак. Забавно, но только последний реально пользовался своей землей для посадки плодов — клубника, яблони, вишни, а венцом всего огорода был картофель. Копал всегда сам, чаще всего его и видели с лопатой. Александр Фадеев в знак дружбы прислал ему своего садовника высадить яблони — самый советский способ признаться в теплых чувствах. Кабачки росли отменно, но Пастернак их не любил и раздавал соседям. А осенью 1941го, когда семья уехала в эвакуацию, он какое-то время жил на даче один и ел ровно то, что вырастил. Остальные же, обладая приличными сотками, использовали их под футбольное поле, детские площадки и библиотеки.
Так вот, дачи выделялись Литфондом писателю пожизненно, затем семья покидала дом. Строить на земле, которая шла с домом, было нельзя. Все остальные работы и содержание — разумеется, за свой счет. Чуковский писал дочери: «На нашей даче я уже провел сутки — и мне очень нравится. Тишина абсолютная. Лес. Можно не видеть ни одного человека неделями. Только ремонт сделан кое-как; всюду пахнет скверной масляной краской; денег потребуется уйма». Он, кстати, защищая свое крепкое имя в детской литературе, соорудил библиотеку для детей, окрестив ее «Веселым теремком». /Мы помним, что стройка была под запретом, но сорри, власти шли на уступки своим любимчикам./ Домик купил сборный, с расчетным сроком лет на тридцать пять — стоит до сих пор. Соседи натащили на открытие своих книг, набралось 400 томов. А еще были два летних костра, «Здравствуй, лето» и «Прощай, лето», вход — десять милейших шишек, конечно, для самовара. /К слову, эти празднества для детишек проводят и сейчас, цена за вход — неизменна./
Но дальше всех в освоении сотки ушел Евтушенко. Он превратил свой дом в музей самого себя: сто с лишним картин, которые он собирал всю жизнь, — Пикассо и Шагал, подаренные лично, Леже, Брак, Пиросмани, — плюс залы собственных фотографий и, отдельным экспонатом, личная трость Марка Твена. В 2010м он подарил все это государству вместе с домом и участком. Единственный, кто сдал дачу сам, не дожидаясь Литфонда.
Что касается литераторов рангом пониже, про них тоже не забыли. В 50х построили Дом творчества — восемь гектаров, куда можно было приехать по путевке и месяц «ничего не делать» за счет Литфонда. Комнаты там до сих пор называют «пеналами»: узкие, ровно под кровать, стол и писателя. В них в разное время жили Бахтин, Астафьев, Гамзатов и братья Вайнеры.
Работать в пенале, впрочем, никто особо не рвался. Вся жизнь была внизу, в столовой, а к середине 60х завезли роскошного модернизма — к дому пристроили стеклянный корпус, и центр тяжести переехал туда: на втором этаже бар, библиотека, бильярдная и зал, где два раза в неделю крутили кино. За тем самым бильярдным столом играл Высоцкий, стол на месте. Рисунки Бродского тоже там.
Потом все это закономерно пришло в упадок. Но, что приятно, систему перезапустили, и она жива. Писателей, переводчиков и драматургов до сих пор принимают в резиденции, а еще работает гостиница, куда может заселиться любой желающий (от 11 000 ₽ за ночь). И вот тут во мне просыпается дизайнер. Потому что Переделкино — редкий случай, когда место не просто отреставрировали, а собрали как цельный продукт. Ничего не выкинули из семидесятых, но и не превратили в музей ностальгии: телефонные будки и виниловый проигрыватель в холле стоят как объект, а не как хлам, в каждом номере — своя книжная полка. Никакой лубочной березки, никакого «литературного наследия» золотыми буквами. Спокойная сдержанная система, в которой хочется находиться.
🌳 Резюмирую: помимо сосен, тишины и советского модернизма, допом получаем дух мертвых поэтов, который как-то очень бодрит живых. В этом году тоже максимально влилась в писательскую жизнь и переночевала в аппартах для резидентов. Ничего не написала. Выспалась.
