«Мне надо было немного — просто чтобы никто не бил»: как мамам помогают оставить детей в семье

У 70% подопечных детских домов живы родители.

Но они оказались в кризисной ситуации и не справились с воспитанием детей, поэтому их изъяли. Среди основных причин — плохие жилищные условия и отсутствие денег на ремонт, проблемы со здоровьем и зависимость от алкоголя или наркотиков. Но даже из таких непростых обстоятельств часто можно найти выход.

Я работаю специалистом по коммуникациям в благотворительном фонде «Алиса» в Нижегородской области. С 2020 года мы развиваем систему профилактики социального сиротства: поддерживаем семьи в кризисе, помогаем предотвратить изъятие детей в учреждения и, по возможности, возвращаем их из детских домов в родные семьи. Наша цель — чтобы дети росли дома, а не в интернатах, и чтобы негативные семейные сценарии не передавались из поколения в поколение. Для Т⁠—⁠Ж я поговорила с двумя подопечными, которым мы помогли.

Мы познакомились с мужем, когда мне было 14, а ему 13 лет. Стали проводить время вместе в общей компании, меня подкупили его чувство юмора и застенчивость. Начали встречаться, а на следующий день после его совершеннолетия поженились — на тот момент я уже была беременна. В 2008 родился первенец — это было, пожалуй, самое счастливое время наших отношений.

Супруг трудился слесарем в ЖЭКе. Иногда он уходил в запой, но его не увольняли — жалели. Я тоже думала: еще молодой, нагуляется. Но запои случались все чаще, и через год после рождения сына он перестал выходить на работу. Я была в декрете, поэтому денег не стало.

Сначала муж занимал у мамы, но ей быстро надоело содержать взрослого сына и его семью. Потом он начал сдавать наши вещи в ломбард. Чтобы прокормить нас, я с малышом на руках пыталась подрабатывать — что-то где-то мыла, прибирала. Прятала получки, и его это ужасно раздражало. После очередного отказа дать денег он впервые меня ударил.

Мои родители уже тогда советовали развестись. Но у меня никогда не было семьи в ее привычном понимании: мама и папа расстались, когда я была маленькой. Каждый занялся своей жизнью, им было не до меня. В школьном возрасте я ночевала у друзей чаще, чем дома. Полная семья, в которой дети любимы, была моей мечтой. Поэтому я держалась за отношения с мужем, как могла, искала способы помочь ему.

Супруг мечтал о мотоцикле, и свекровь обещала купить его, если сын закодируется. Я ликовала, когда он согласился. Муж поехал в больницу, но после кто-то рассказал ему, как «пробить» кодировку. Через три часа после процедуры он купил кефир. Потом пиво. Потом водку. Домой вернулся на мотоцикле, пьяный в ноль. Муж потом не раз садился нетрезвым за руль, даже попал в аварию — на его лице остался шрам. Удивительно, но все это не сломило мою веру в наш брак.

Я устроилась помощником повара в школу: мыла посуду, нарезала салаты. Сын пошел в сад. Муж брал какие-то подработки, но в целом нигде не трудился. Продолжал меня бить — я даже привыкла. У нас жила собака, к которой супруг был привязан. Я была для него примерно на том же уровне, только с питомцем он выходил гулять, а со мной — нет.

Чем старше становился ребенок, тем чаще я задумывалась о разводе. Наверное, мои метания видел муж, и его это не устраивало: я кормила его, убирала, содержала.

Чтобы привязать меня к себе, супруг предложил родить еще одного ребенка. Я поверила, что это может стать выходом. К тому моменту прошло 10 лет с появления старшего сына. Подумала: может, супругу наконец захотелось познать радости настоящего отцовства?

Так появился наш младший сын. Из-за внутриутробной инфекции он родился на три месяца раньше срока. Врачи поставили ему ДЦП  ​и полную глухоту.

Но в целом чуда не произошло: супруг так и не включился в процесс воспитания. Мог изредка покормить ребенка, но помыть попу или погулять — никогда.

Я крутилась как белка в колесе. Работала, вела быт, училась быть мамой ребенка с инвалидностью. Это непросто, а в Нижнем Новгороде нет специализированной школы по сурдоречи для родителей. До сих пор мы с сыном объясняемся понятными только нам жестами.

Муж продолжал меня бить: за неправильно приготовленную яичницу, за долгие разговоры по телефону. Однажды даже сломал сковородку о мою спину за расплывшийся желток.

Старший сын ушел жить к свекрови, ему трудно было смотреть на происходящее. Младший рос как трын-трава: им надо было заниматься, а я просто не успевала. Даже поход на работу превращался в квест: муж настолько боялся моего побега, что не пускал меня и туда. Я ждала, пока он уснет после очередной бутылки пива, и вылезала в окно — мы жили на первом этаже. Предварительно запирала входную дверь, чтобы сын не ушел из дома.

Однажды я забыла это сделать, и семилетний ребенок выбрался из квартиры и ушел. Забрел в магазин и стал набивать карманы едой: наверное, супруг забыл его покормить. Кассиры позвонили в полицию, но сотрудники быстро поняли, что перед ними не вор. Вызвали инспектора по делам несовершеннолетних, и он отвез сына в социально-реабилитационный центр, откуда детей распределяют по учреждениям или возвращают родителям. Оттуда я и забрала ребенка домой.

В опеке уточнили, справляюсь ли я и не нужна ли помощь. Я соврала, что все в порядке — просто забыла закрыть дверь. Это тоже привычка — со всем справляться самой. Но в этот раз меня надолго не хватило: чуть больше чем через месяц, в начале октября 2025 года, муж сильно меня избил.

У меня была одна обязанность — во время игры в танчики я должна была сидеть рядом с ним и следить за вражескими машинами, предупреждая об опасности. Однажды я пропустила танк, и супруга «подбили». У нас дома лежало множество кабачков, и два из них он разбил о мою голову.

Я потеряла сознание, но ненадолго. Когда очнулась, почти ничего не видела: случилось сильное кровоизлияние в глаз. Я кое-как вытащила сына в окно, вылезла сама, и мы побрели к знакомой по работе. Переночевали и вернулись: мне нужно было подготовиться к уходу.

Неделю я собирала документы и вещи. Когда все было готово и муж в очередной раз уснул в пьяном угаре, пошла в инспекцию по делам несовершеннолетних и попросила помочь. Хотела устроить младшего на месяц в учреждение, а сама пожить на работе и накопить на аренду жилья. Мне дали контакты фонда «Алиса» и рассказали о проекте «Дом для мам с детьми». Это было спасением — я очень не хотела расставаться с ребенком.

Сотрудники фонда отвезли меня к врачу, где диагностировали сотрясение. Доктор сказал, мне повезло: если бы кровоизлияние произошло в мозг, а не в глаз, я бы умерла на месте. В полиции сняли побои.

Я решила развестись. Все хлопоты взяла на себя юрист фонда Юлия — я никуда не ходила, только подписывала документы. Суд удовлетворил наше прошение, решение вступило в силу в апреле. Когда мне сообщили итог судебного процесса, даже ничего не почувствовала. Думаю, это из-за накопленной за годы брака усталости.

Свекровь, узнав о разводе, выгнала 17-летнего внука из дома. Она понимала, что обуза в виде пьющего неработающего мужика ляжет на ее плечи. Мой сын приехал ко мне в центр.

Юлия также подала в суд, чтобы взыскать с супруга алименты. Так как он не работает, на каждого ребенка он должен платить по прожиточному минимуму  . Вряд ли он будет это делать, но по мере накопления долга я смогу переоформить его долю в квартире бывшей свекрови в пользу детей.

Мое главное желание — лишить бывшего супруга родительских прав. Это не месть — я хочу обезопасить младшего сына. Боюсь, что отец подкараулит его и заберет, чтобы вернуть меня.

Когда я ушла, он писал мне смс и звонил: сначала угрожал, потом обещал все исправить. Я поменяла сим-карту и заблокировала его в соцсетях. С работы пришлось уволиться: муж знал адрес и постоянно ждал меня там. По словам бывших коллег, он до сих пор иногда приходит.

В «Алисе» я начала работать с психологом. На сессиях я смогла выговориться и дать волю эмоциям, которые сдерживала 17 лет. Все удивлялись, что у меня нет депрессии и других диагнозов — вот такая я «толстокожая».

Я быстро оклемалась. Наверное, мне надо было немного — просто чтобы никто меня не бил.

В «Доме для мам» мы пробыли пять месяцев. Я высыпалась, готовила еду детям, общалась с другими жительницами дома. У каждой семьи была отдельная комната, но мы встречались в общих зонах: в игровой или на кухне.

Нас обеспечили продуктами и вещами первой необходимости, но в целом мы ни в чем не нуждались: когда я ушла от мужа, у меня еще была работа и я могла сама все купить.

В центре могут жить мамы с детьми до совершеннолетия, а старшему как раз в апреле исполнилось 18. Я могла бы остаться в «Доме» с младшим, но решила, что сейчас наступило золотое время для нас троих — мы можем быть вместе, наслаждаться тишиной и спокойствием. Это и есть та семья, за которую я боролась 17 лет.

Я оценила сбережения, поговорила с куратором фонда, и мы подобрали двухкомнатную квартиру. Делим ее с еще одной выпускницей центра — я с сыновьями в комнате побольше, она с ребенком — в меньшей. Аренда и коммуналка обходятся мне в 15 000 ₽.

Теперь мне надо устроить младшего сына в школу — ему подходит учреждение для детей с глухотой и с РАС, оно одно на всю область. Пять учебных дней он будет жить там, а на выходные я буду забирать его домой. Фонд помог подготовить документы, а я их подала. Сын прошел медкомиссии, теперь жду уведомления о приеме.

Несколько раз в неделю созваниваемся с куратором фонда — насчет школы сына и моего здоровья. НКО подбирает врачей и оплачивает лечение. Иногда помощь требуется банально в записи: у меня кнопочный телефон без интернета.

Сейчас дело о побоях на рассмотрении в бюро судебной медицинской экспертизы: там оценивают степень тяжести насилия. Юрист фонда предполагает, что нас ждет еще один суд, на котором установят меру ответственности для бывшего супруга. Бюро также определит возможность получения инвалидности по зрению — оно у меня сильно ухудшилось из-за кровоизлияния.

Теперь ищу работу. Параллельно часто езжу в Нижний — у меня там болеющий папа. Я помогаю ему с уборкой, готовлю еду до своего следующего приезда, мою его самого и поливаю папины цветы. Старший сын окончил девять классов, планирует совмещать дальнейшую учебу с работой, чтобы оплачивать свои хотелки.

Настроение у меня замечательное, ощущаю прилив сил: будто долго бежала марафон, и вот — финиш, приз, гордость за то, что смогла.

Я выросла в небольшом рабочем поселке на краю Нижегородской области, где все друг друга знают. В школе познакомилась с Колей  , он из детдома. Влюбилась в него, намечтала семью. Стали встречаться.

В конце 2020 года, в 19 лет, родила от него первенца — дочку. Коля не делал предложение, так что мы просто жили вместе — на материнский капитал я купила небольшую комнату с кухней в доме на три семьи. В графе «отец» у ребенка поставили прочерк: хотела оформить пособия как мать-одиночка.

В нашем поселке особо негде работать: надо либо ездить в районный центр или Нижний Новгород, либо перебиваться подработками. Последний вариант и выбрал Коля, у него никогда не было официальной работы.

Я испытывала к нему сильные чувства. Казалось, мы способны что-то заработать, чего-то достичь вместе, просто стартовые условия — не очень. На этой эйфории у нас спустя год родилась вторая дочь.

После этого Коля запил. Ходил по всему поселку и занимал денег — говорил, что детям, а сам отоваривался в ларьке. Потом что-то своровал, попался, и его посадили. Так я осталась одна, беременная младшим сыном.

У нас в доме не было воды. Приходилось набирать ее в колодце, потом греть в печке, мыть детей и стирать одежду в маленькой раковине на кухне. Вокруг были непросыхающие лужи, все стекало в подвал, от сырости завелись мошки. До сих пор вспоминаю купание малышей и мытье посуды со страхом.

Туалет был на улице. Старшая ужасно боялась ходить туда ночью. У каждого стояли свои горшки, но все равно кто-то ходил мимо, кто-то — в кровать. А с утра мне предстояла стирка трех простыней и новая возня с водой.

Когда младшему было около полугода, я почувствовала усталость, которой не знала раньше, — от детей, от этого дома, от мошек из-за сырости. Я не хотела подниматься с кровати, не хотела есть. Были дни, когда вообще не вставала. Дети где-то играли, что-то ели, прибегали, убегали, а у меня не было сил даже протянуть к ним руки. Мы живем в маленьком поселке, и опека была в курсе нашей ситуации — но я кое-как справлялась, и нас не трогали.

Спустя два месяца, в начале лета 2023 года, произошло страшное. В один день, после обеда, я услышала жуткие хрипы: средняя дочь начала задыхаться и синеть. Я вскочила, вызвала скорую, но фельдшеры только сделали укол и дали направление в областную больницу с подозрением на эпилепсию. Мы поехали туда, и девочке диагностировали спазм пищевода — якобы съела что-то не то. К счастью, эпилепсия не подтвердилась, и мы вернулись домой.

На время госпитализации сотрудники опеки забрали старшую дочь и сына — их не с кем было оставить. На тот момент им было 2 года и 8 месяцев соответственно. Когда приехали ко мне домой, увидели, в каких условиях мы живем: воды нет, одна маленькая раковина подо все нужды и мошкара повсюду. Поэтому они отказались возвращать детей. Предъявили претензии, что те не проходили ни одной медкомиссии и у них не было одежды по сезону. Но главной проблемой было состояние дома — от меня потребовали сделать ремонт.

На старшую дочь и сына пособия аннулировали, когда детей забрали в учреждение. Остались только выплаты на среднего ребенка — какой тут ремонт? Я не понимала, что делать.

Сотрудники районного социально-реабилитационного центра для детей рассказали обо мне фонду «Алиса», и в конце августа 2023 года приехала куратор. Мне запомнилось, что на ее лице не было ни отвращения, ни брезгливости, ни злости. Составили план действий и договорились, что фонд поможет отремонтировать дом.

Приехали рабочие, разобрали пол, устранили потоп. После провели воду, поставили счетчики и сделали утепленную душевую. Пока строители суетились, девчонки из фонда занимали меня разговорами.

До этого мне было не с кем поговорить, я нуждалась в советах и поддержке. Но когда мне предложили психолога, я отказалась — думала, это для психов. Не хотела, чтобы в моей голове копались. Тогда специалисты фонда провели со мной пару неформальных бесед, а после сказали, что так и выглядит терапия. Мне и правда стало легче, и я согласилась продолжить.

Когда завершили «грязные» работы по ремонту, мне вернули детей. Все успели буквально за последние месяцы 2023 года, 2024 мы встречали уже вместе. В учреждении они прошли медкомиссии, и я смогла отправить их в детский сад. Сама же устроилась на лесопилку — это один из немногих вариантов работы в нашем поселке.

Жизнь только начала налаживаться, как вернулся Коля: его освободили досрочно. Я подумала, что у нас может все получиться и у детей будет отец. Но вскоре он опять ушел — до меня дошли слухи, что у него уже давно другая женщина. После этого я просто провалилась. Не справлялась с простыми бытовыми делами: приготовить, прибраться, собрать детей в садик. Ничего не хотелось.

В «Алисе» меня уговорили на психиатра. Доктор сказал, что у меня депрессия и нужны лекарства. Фонд закупил таблетки, я начала их пить — и стало полегче. Я даже нормально восприняла новость о женитьбе Коли. Пока он не исчез, мне помогли оформить отцовство и подать на алименты.

Меня поддерживал друг детства Алексей  : предлагал помощь, потом стал играть с детьми, колоть дрова, таскать продукты. Со временем стали встречаться. Он даже не побоялся моих ментальных проблем и ездил со мной к психиатру.

Когда начались новые отношения, я решила завершить сопровождение фонда — летом 2025 года. Стало интересно попробовать самой строить свою жизнь, ведь вроде начало получаться. Директор фонда «Алиса» Катя и куратор направления кризисных семей Даша приезжали еще пару раз — привозили одежду для детей и таблетки для завершения курса лечения. Но в целом я в самостоятельном плавании.

Накопила на установку забора вокруг входа в свое крыло, купила телевизор. А еще готовлюсь к замужеству. Поддержка фонда помогла поверить, что я смогу со всем справиться.