Кризис, как он есть

Сейчас на работе тяжёлые времена. Финансирования катастрофически не хватает, объемы помощи приходится сворачивать. На фоне финансового кризиса обостряются и другие трудности: неудовлетворенность работой, нехватка обратной связи, общая потерянность, переживания связанные с подопечными, трудности в планировании проектов и выстраивании помощи. И, хоть я и надеюсь, что этот кризис, как и несколько до него, мы переживем, но он явно уже отличается бОльшей масштабностью.

Поэтому, сейчас хочется просто немного порефлексировать и попробовать описать происходящее — и то, что было, и как оно шло, что держит на плаву, и то, что помогает собраться в кучку и продолжать работать.

Когда четыре года назад, в 22-м году, я взялась за директорство, у меня было много разной мотивации, а еще наивности. И много сил. Бабахнул 22-й, я к тому времени успела поработать в разных НКО, помогающих детям в трудных ситуациях, даже успела поруководить социальным центром, у меня было понимание каким детям и как я хочу помогать, было понимание, как помощь должна быть устроена. И были ценности связанные со всей этой благотворительностью, с детьми, с тем, что важно давать детям свободу и безопасность.

В те времена финансирования у Улицы Мира было в 50 раз меньше, чем, например в 25-м году (а это был самый хороший наш с командой год за четыре года соответственно). И это, конечно, в том числе про наивность — выстроить системную помощь детям с опытом насилия и беженства с годовым бюджетом в 300 тысяч — абсолютно немыслимо, но я была оптимистично настроена на тот момент. Поэтому, к 23-му году мы раскачались: у нас появилось много подопечных, удалось собрать команду почти с нуля. Эйчар на тот момент из меня был не очень, поэтому первая волна сотрудников ушла достаточно быстро, так как мы не сошлись в том, как надо работать с детьми. Зато, вторая волна в Улице Мира до сих пор, плюс добавились новые люди, что не может не радовать. У нас появилось помещение, стали появляться новые проекты.

В 22-м — 23-м годах большая часть наших подопечных были беженцы, которые столкнулись не только с самим беженством но и имели социальные трудности до этого. Мы и наша помощь были очень ко времени — было много психологической и социальной работы, мы обеспечивали детям досуг, помогали с документами и гуманитарно. Со временем наши подопечные немного сменились, часть беженцев осталась, конечно, но появилось много (снова) детей, нарушающих законы, семей где родители употребляют, волна семей, где у кого-то из членов семьи психиатрические диагнозы. В последнее время добавились приемные семьи, но тоже не все, а где есть зависимости или выраженные поведенческие трудности.

И с одной стороны мы все еще к месту, всем этим детям нужна социально-психологическая помощь, как и их родителям. С другой стороны, даже не беря в расчет нехватку финансирования, нам не хватает ресурсов. Помогать, например, зависимым подросткам (которые у нас тоже есть), мы не можем полноценно. Наши форматы помощи им не полностью подходят, но и перенаправить нам их, увы, некуда, поэтому мы все равно с ними работаем, но в меньшей, чем хотелось бы, степени.

Два года назад я мечтала открыть кризисную квартиру для наших подопечных: у части из них дома бывает опасно, часть из них нуждается в пребывании в ребцентрах (а в СПБ по крайней мере их разместить не удается), части подростков нужна сепарация и получать навыки самостоятельной жизни, при этом, когда живешь, например, с сильно пьющими родителями, такие навыки не получить в основном. Так что два года назад я активно считала сметы, искала спонсоров, делала презентации, даже смотрела подходящие помещения. А еще много общалась с юристами и… предсказуемо уперлась в юридическую невозможность открыть такую квартиру. Если детей размещать с родителями, то да, можно было бы думать, а так было почти без вариантов. Не то, чтобы у меня на тот момент было полностью собрано финансирование, но там хотя бы была надежда, в отличии от юридической стороны вопроса.

Помню, что тогда моя наивность, а точнее убеждение, что раз проект важный и нужный, значит его точно можно будет реализовать, сильно пошатнулись. Было очень больно признавать, что я собственными руками отказываюсь от проекта, который был бы так полезен подопечным детям.

Сейчас, хоть я и не отказываюсь, и в юридическую сторону вопроса, конечно же, не уперлась — происходят похожие переживания. Есть дети, которым нужна помощь, есть крутая команда профессионалов, которая умеет хорошо помогать и делает это все четыре года. Но финансирование не то, что не идет к нам, иногда создается ощущение что оно убегает от нас сверкая пятками. При этом все еще есть люди, которые хотят поддерживать эту работу, но, привет 26-й, у всех все стало хуже, даже у бизнеса — поэтому объемы поддержки сильно сократились.

При этом, эта наивность, а точнее вера в то, что важно продолжать делать нужное и что это должно получиться во чтобы то ни стало, для меня лично является огромным источником топлива, поэтому терять ее совсем мне не то что не хочется, а даже немного страшно.

И, все-таки, есть сильно большая разница с 22-м годом еще в других вещах. Есть команда — тогда надо было собирать, обучать, договариваться, а сейчас есть люди которые все знают и все умеют, и сами кого хочешь научат. Люди, которых объединяют общий подход, общие ценности, общие подопечные. Есть дети. Очень конкретные дети, кто-то с нами год, кто-то три, но их много и мы им очень плотно занимались и продолжаем заниматься и сейчас, хоть и меньше по независящим от нас причинам. Еще есть проекты, которые мы запустили в 24-м — 25-м годах.

Например, мы стали делать систему оценки динамики состояния ребенка и оценку эффективности работы, опираясь не на частные вещи, а на стандартизированные критерии — это моя большая гордость, потому что качество работы для меня одна из важных ценностей, и работа не упирается в одно только хорошее отношение к детям. Она должна быть эффективна, но оценивать эту эффективность с нашей ца было очень сложно, так как в их жизни много трудностей разного порядка и часть из них “раскручивается” и добавляется уже в процессе работы. Это все то, что абсолютно нельзя бросать.

И все еще есть убеждение, что детям нужны безопасность и свобода. Как в 22-м, так и сейчас. И сейчас, наверное, стойкость этого убеждения даже больше — части детей сейчас тяжелее, помощи на местах катастрофически не хватает, употребление наркотиков и преступность судя по практике растут. Семьесберегающий курс, закрытие сиротских учреждений, невозможность никуда разместить детей в моменте, когда они в опасности — все это только повышает важность нашей работы, вообще важность работы с детьми. Ведь прекрасно, когда все дети живут дома, а социальное сиротство снижается, но это требует работы, много работы и помощи семьям.

Кризис влияет почти на все процессы: команда, проекты, подопечные, личное состояние, финансовая устойчивость, как организации, так и личная. Очень много времени и сил уходит на то, чтобы переваривать происходящее, искать новые способы.

Говорят, снаружи я выгляжу максимально уставшей в последнее время. Если сравнивать с 22-м, то наверняка это и правда так. Но на самом деле, это не та усталость, когда хочется дождаться вечера и отдохнуть. Это адаптация к кризису, его осмысление. Силы все еще есть, но их важно использовать рационально — и это про то, чтобы сохранить все, что получилось за эти годы, сохранить команду, сохранить подопечных, не распыляясь на новые проекты, которые сейчас, увы, не вытянуть, но при этом пережить кризис без больших потерь (а маленьких мы уже не смогли избежать).

В тексте использованы бесценные фотографии Вари Бабенышевой — которая не только фиксирует всю жизнь Улицы Мира, но и обучает фотографии подопечных.