Как я переехал в США в 1991 году и живу в Калифорнии

Кроме родственников в Лос-Анджелесе жили мои давние друзья — еще со школьных лет. Это сильно помогло и в быту, и в общении. Мой кузен Михаэл организовал встречу со своими студентами — молодежь доброжелательно, но довольно въедливо расспрашивала о жизни в Советском Союзе. Разговор продолжался больше двух часов. После таких встреч обычно приглашали на ланч — сама эта практика была для меня непривычной.

Колоссальное впечатление произвел Нью-Йорк. Он стал для меня своего рода дополнением к Москве. С раннего утра до позднего вечера я буквально крутился как белка в колесе: ходил по городу, поднимался на Всемирный торговый центр, был в Центральном парке, на никогда не спящей Таймс-сквер, в музеях, на вечернем Бродвее.

Особенно запомнился один эпизод, выходящий за рамки традиционных туристических впечатлений. Мой знакомый, который не раз бывал у нас в Москве, купил билеты и с некоторой таинственностью пригласил меня в Show World Center. Оказалось, это клуб с дистанционным общением с девушками — наедине, но через стекло. Билет предполагал два варианта: небольшую кабинку и общий зал, где на короткое время открывалось окошко и к посетителю подходила почти обнаженная девушка. Впечатление осталось скорее сомнительное, но отложилось в памяти.

В Сан-Франциско меня поразил мемориал жертвам Холокоста — очень жесткий по своему решению. В Бостоне я гостил у бывшего сотрудника моей лаборатории. Визит задумывался как более спокойный, но тоже оказался насыщенным: было много общения, поездок, разговоров.

Там же был момент, который я иногда вспоминаю, когда слышу разговоры о золотых унитазах как символе коррупции. Ожидая знакомого в приемной, я листал журнал о роскошной жизни и увидел рекламу золотых унитазов. Тогда это меня поразило, и с тех пор я иногда думаю: это реальность или все-таки образ?

Сильное впечатление произвели бытовые вещи, которых тогда не было в СССР. Я буквально таращил глаза на чеки, кредитные карты, банкоматы, возможность свободно пользоваться телефоном без всяких заказов через телефонисток. Из той поездки я привез в СССР видеомагнитофон и другую электронику. Уже в Москве произошел забавный случай. Моя сотрудница позвонила мне, услышала голос на автоответчике, о котором она ничего не знала, передала информацию и повесила трубку. Когда вскоре увидела меня на работе, была уверена, что произошло что-то необъяснимое.

В целом поездка получилась очень насыщенной. Я не ставил перед собой задачу глубоко анализировать страну — просто наблюдал и сравнивал. Запомнилась общая доброжелательность: в магазинах, на улицах, в очередях. Люди держат дистанцию, не создают напряжения, часто улыбаются. Многие в России считают это неискренним — но мне такая форма общения показалась вполне комфортной.

В Советском Союзе я не рассматривал эмиграцию всерьез. У меня была интересная работа: кандидат технических наук, заведующий лабораторией с приличной зарплатой. Инициатива переезда исходила от моего сына, которому тогда было под 30 лет. Семья его близкого друга уехала в Израиль, и у него возникло желание перемен. Тут можно было бы процитировать Пушкина: «Им овладело беспокойство, охота к перемене мест…»

Мы долго обсуждали варианты. У нас были индивидуальные приглашения в Израиль и в США — от старшей двоюродной сестры, с которой я познакомился в Калифорнии. Я предлагал сначала отправить сына, а потом уже решать самому. Но в разговоре с большим другом, который тоже был на первой встрече с Михаэлом, прозвучали известные строки: «С любимыми не расставайтесь. И каждый раз навек прощайтесь, когда прощаетесь на миг».

Это повлияло на наше решение: мы с сыном уехали вместе, оставив квартиру, дачу и машину в подвешенном состоянии. О наших планах знали только мой брат и близкие друзья, на которых мы оформили генеральные доверенности.

Американские визы оформлялись как для поездки в гости по приглашению кузины, поэтому сложностей не было. Весь багаж — по два чемодана на каждого. Не густо для старта новой жизни, с долей авантюрной составляющей.

План был простой: приехать по турвизам, а дальше действовать по ситуации. Формально у нас были обратные билеты с вылетом из США через месяц. Мы улетали 8 декабря 1991 года по маршруту Москва — Хабаровск — Сан-Франциско. С нами долетел до Хабаровска друг сына на случай непредвиденных обстоятельств. Город встретил ураганным ветром — чемоданы несли нас сами. Молодежь сразу осела в тепле гостиницы, а я пошел погулять по городу и решил дойти до Амура. Ничего не отморозил, все посмотрел.

На таможенном контроле ни в СССР, ни в США никаких проблем не возникло. В Лос-Анджелесе нас встретили друзья. Михаэла тогда не было в городе, а младшая из моих кузин — хозяйка квартиры, у которой мы впоследствии жили, — приехала только поздно вечером. Она не могла нас встретить: у нее был вечер танцев с оркестром. Это святое дело, и приезд родственников тут второстепенен. Надо понимать, что это американская психология спокойных людей.

В Лос-Анджелесе мы год жили в квартире родственников. Михаэл уступил нам свою небольшую комнату, а сам переехал к давней подруге. За жилье мы ничего не платили.

Также по приезде Михаэл дал нам свою большую американскую машину 1970-х годов. Она периодически капризничала, но ездила. Родственники поддерживали нас: первые месяцы пять кузенов сбрасывались по 100 $⁣ (7 830 ₽)  ​и Михаэл вручал нам конверт. Когда сын начал работать, мы отказались от помощи.

У меня не было ясной картины, как можно встроиться в новые условия. Не был уверен, что потребуется искать работу. Часть приезжающих моего возраста и старше обычно сразу обращилась за социальными пособиями. Но мне этого не хотелось.

Право на работу мы получили довольно быстро. Уже не помню точно, что для этого было нужно — кажется, хватало обращения за статусом беженцев. С этим помог адвокат, услуги которого оплачивал Михаэл.

Получить грин-карту при статусе беженца оказалось непросто. У нас этот процесс занял годы и потребовал множества обращений к адвокатам и в официальные инстанции. Был вариант оформить статус как специалисту с выдающимися данными, но я считал свой уровень недостаточным для этого и отказался от затеи.

В итоге дошло до интервью — заключительной стадии рассмотрения дела в иммиграционном офисе. Проводил его молодой интервьюер, присутствовали адвокат и переводчик. Собеседование длилось почти два часа. Наш адвокат был доволен и считал, что будет положительный результат, но решение оказалось отрицательным.

Когда я увидел по-польски звучащую фамилию чиновника-интервьюера, я понял, что, вероятно, сам спровоцировал такое решение. Во время интервью затрагивались политические темы, и я без особой необходимости сказал, что в Польше бытует особая форма антисемитизма, когда евреев практически не осталось, а антисемитизм есть. Для польского уха это могло быть чересчур остро.

Мы вернулись к варианту для специалистов с выдающимися возможностями. Тогда еще не было «Гугла» и искусственного интеллекта. Для поиска информации по такому кейсу пришлось самостоятельно изучать юридические материалы в библиотеке лос-анджелесского университета UCLA. Это было непростое дело при слабом владении английским, без юридической подготовки и при крайней необходимости.

В итоге я собрал новый пакет документов для кейса по выдающимся возможностям. Восемь из десяти оснований в нем соответствовали требованиям, хотя необходимо было доказать всего три. Результат был ошеломительным: уже через восемь дней после отправки пакета пришло положительное решение. Но на это ушло шесть лет — страшная цифра. Я получил грин-карту в 1997 году, а спустя несколько месяцев после этого уже смог оформить американский паспорт.

Грин-карта давала право на выезд, а точнее на обратный въезд в США. Первая моя поездка после этого была, конечно, в Москву. Круг дел и встреч был огромен: хотелось всех увидеть, все успеть, многое переслать, заглянуть в Музей русской иконы, расположившийся в нашем доме на Гончарной улице. Я воспринимал это скорее как встречу с прошлым, словно листание альбома былых дней. Неожиданно удивили на слух новые оттенки говора — казалось, Москва англофицировалась.

После получения права на работу сын быстро устроился. Он окончил МАДИ  , но занимался более хлебным делом — ремонтом машин. В Штатах он тоже устроился по этой специальности в солидную мастерскую, которая принадлежала двум выходцам из Советского Союза. Я же оставался в подвешенном состоянии и, к сожалению, был уверен, что шансов найти работу на профессиональном уровне у меня нет. Готовился к любому варианту посильного труда.

Первое время Михаэл пытался предлагать разные варианты — от устройства в организацию водоканала, где много лет работала его подруга, до бизнеса по реализации его изобретения для поддержки лежачих больных и предотвращения пролежней.

Но тут возникла интересная ситуация, которая перекликается с известным поводом для отказа в работе: overqualified — слишком высокая квалификация для вакансии. Когда я однажды дал Михаэлу папку с моими авторскими свидетельствами и патентами, лицо кузена изменилось и он осекся на полуслове. В тот момент я ничего не понял, принял за случайность. Оказалось, он перестал воспринимать себя как благодетеля — и больше предложений по работе от него не поступало. Спустя какое-то время я нашел работу и в разные годы трудился в США в трех организациях — суммарно более десяти лет.

Первая работа была в антикварном бизнесе: владелец, его сын и один-два сотрудника. Я несколько лет занимался там ювелирным антиквариатом и участвовал в распродажах в разных городах страны. Быстро вникнуть в специфику бизнеса помогли мои знания коллекционера серебряных изделий — этим я увлекался еще в Москве. К слову, работа в антикварном бизнесе легально не оформлялась, в стаж не входила — как говорят американцы, была за кэш  .

Вторая работа — в туристическом бизнесе, где я вел бухгалтерию. Третье место — всем известная фармацевтическая компания Pfizer, в которой я занимался синтезом соединений для разработки медицинских препаратов. Эта работа была в Сан-Диего, на границе с Мексикой.

На каждую из этих работ меня брали по рекомендации знакомых — это гарантия доброжелательного рассмотрения, а не блат или подношение. Но собеседования порой были изматывающими. Например, в Pfizer было пять индивидуальных интервью. На последнем я, немного растерявшись, взял кусок мела и на доске стал разъяснять детали своих исследований. Потом понял, что переборщил. Интервьюер сказал шефу: «Он, наверное, недооценивает себя».

Увольнения из каждой организации происходили не по моей инициативе. В антикварном бизнесе причиной стал брак сына владельца: потребовалась работа для его жены. В туристическом — реорганизация. В фармацевтическом — ликвидация лаборатории и перенос задач в Нью-Йорк. При увольнении из Pfizer мне выплатили компенсацию в размере полугодовой зарплаты.

Я бы сказал, что при интеграции в новую среду язык играет ключевую роль и опережает все остальное. И именно здесь возникают проблемы — их не решить с наскока, а иногда они почти неразрешимы.

Ситуации у меня и сына оказались очень разными. Не вдаваясь в детали, скажу: сын почти без подготовки справился с языком легко. Я же, несмотря на некоторую подготовку, так и не смог полностью преодолеть этот барьер. Уровень понимания документов у меня стал удовлетворительным. Англо-русский словарь в фармацевтической фирме понадобился только в первые несколько дней.

Разговорный язык оказался для меня ахиллесовой пятой. Опишу показательный случай. Когда я несколько лет работал в туристическом агентстве, туда как-то позвонил голливудский актер, игравший русского. Он попросил поговорить с человеком с четким русским акцентом — ему предложили позвонить мне. Он сказал несколько фраз и попросил их повторить. Этого ему оказалось достаточно.

В противоположность приведу пример сына. Через пару месяцев после приезда друзья, уже несколько лет жившие в Америке, взяли его на занятие по разговорному языку, которое вела немолодая американка. Сын поучаствовал в разговоре. На следующем занятии она спросила: «А где тот молодой человек, который говорит как настоящий американец?»

Десять лет работы, в США это около 40 кварталов, — минимальный стаж для получения пенсии. Моя пенсия сейчас примерно 850 $⁣ (66 555 ₽) в месяц, она ежегодно индексируется с учетом инфляции. Доходы такого уровня не облагаются налогами. Сумма меньше прожиточного минимума в Калифорнии, поэтому я получаю социальную доплату, SSI, — 300 $⁣ (23 490 ₽). Это важно: SSI дает право на льготы по медицине и жилью. При моих скромных потребностях 90-летнего человека такой доход снимает материальные проблемы.

Переход на пенсионный ритм — особый сдвиг в восприятии жизни. На смену жесткому расписанию и ожиданию отпуска приходит сплошной отпуск, причем с постепенно убывающим желанием что-то от него получить.

Так или иначе, 45 лет трудового стажа — это долгий путь профессиональной работы в Москве, приспособление к новым условиям в Америке. Сейчас я в удовольствие погружаюсь в коллекционные интересы, пытаюсь писать и нахожу радость в публикациях. Доброжелательное отношение редакторов и внимание читателей мне особенно ценны.

Например, одной из очень успешных тем стало исследование советской арктической экспедиции «Челюскин». Мои публикации и найденные дополнительные документы и фотографии стали цитировать в разных изданиях. Еще в нескольких солидных исторических и антикварных журналах нашлось место моим статьям на тему «Москва в серебре». Здесь симбиоз двух увлечений: Москвой и серебром.

Я стал использовать ИИ в качестве собеседника и писать об этом опыте в Т⁠—⁠Ж. Порой читатели недоверчиво реагируют на мои публикации: «В 90 лет так не пишут» или «Старики в ИИ не сидят». И ChatGPT, и Gemini отмечают, что круг моих промптов отличается от большинства: я не использую ИИ для получения текстов. Мне важно уточнение фактических данных, а пишу я на свой лад. Это моя отдушина.

Собственного жилья в США у меня никогда не было. Все годы я снимал квартиры. Первое жилье через год после переезда мы с сыном сняли в Санта-Монике. Это была просторная трехкомнатная квартира по очень удачной даже для того времени цене — 650 $⁣ (50 895 ₽). Сейчас аренда такой квартиры в том районе стоит примерно 2 000 $⁣ (156 600 ₽) в месяц.

Почти 15 лет я жил в Сан-Диего, на границе с Мексикой. Переезд был связан с работой в фармацевтической фирме и последующей пенсией. В 2017 году я вернулся в Лос-Анджелес, где жила семья моего сына.

После ухода на пенсию я стал снимать жилье в домах для пожилых людей с низкими доходами — по так называемой 8-й программе  . В Сан-Диего я платил примерно 450 $⁣ (35 235 ₽), в Санта-Монике — 360 $⁣ (28 188 ₽).

Калифорния — ласкающий штат: океан, круглогодично тепло, солнце. Иногда избыточно. Серьезное беспокойство вызывают землетрясения. Мне пришлось пережить пару очень сильных, было разрушено много старых домов. Потерь среди людей почти не было, высотные здания выдерживали даже сильные подземные толчки.

В 2025 году в Лос-Анджелесе рядом с домом была полоса сильных пожаров. Дымка висела постоянно, пепел залетал в квартиру. Зону объявили опасной и рекомендовали быть готовыми к эвакуации. Служащие ходили по квартирам, призывали эвакуироваться, предлагали все необходимые средства. Я решил переждать до обязательного объявления. Слава богу, пожар до нас не дошел.

За годы жизни в Америке я побывал во многих городах. Это были и туристические поездки, и командировки. Сейчас физическое состояние ограничивает путешествия и в целом передвижение за пределами квартиры.

Я веду обычный быт пожилого человека. Самостоятельно справляюсь с домашним хозяйством — сын снабжает всем необходимым. Я готовлю, обслуживаю себя сам. Все годы жизни в США я пользовался машиной, но после пандемии коронавируса перестал.

Дохода 1 150 $⁣ (90 045 ₽) вполне достаточно для моих нужд. Стоимость питания растет, но при домашней готовке, без кафе и ресторанов, не превышает 250⁠—⁠300 $⁣ (19 575⁠—⁠23 490 ₽) в месяц. Присутствует психологическая тяга к покупкам со скидкой: это делает продукт как бы вкуснее. При этом материальной необходимости в этом нет. Я бы сказал, что во мне говорит русский человек. Наверное, это общая черта.

Сравнивать с российскими условиями за давностью лет сложно. За эти годы я неоднократно бывал в Москве. Это все-таки родное, не касаюсь политики. Особое удовольствие доставляли встречи с бывшими сотрудниками моей лаборатории. Я не был особо добрым начальником, но прошедшие десятилетия показывают устойчивую взаимную симпатию.

В Москве я ни разу не пользовался гостиницами: меня тепло принимали друзья. Современная техника позволяет поддерживать видеоконтакты на любом расстоянии, и во время разговоров создается ощущение, что годы на нас не повлияли. Визуально кажется, что собеседники остались в годах московского общения. Они комплиментарно говорят примерно то же обо мне — я им не верю. Уж очень весомо звучит цифра моих лет.

В моем возрасте вопрос планов на будущее уже не возникает. Звучит сурово, но эта мысль появилась у меня еще по пути из России в Штаты. Я и тогда без особых надежд смотрел на перспективу. Так сказать, по Гашеку: «Никогда так не было, чтобы никак не было». Как-нибудь будет. За этим «никак» в итоге оказалась треть моей жизни.

При этом на каждом этапе выручали накопленные умения и знания. По сусекам наскребывалось — и находился нужный выход. Это не были эпохальные достижения, но они давали результат: иногда помогали справиться с личными трудностями, иногда — решить более общие задачи.

По характеру я, видимо, фаталист. Не строю новых моделей жизни, не стремлюсь менять мир — ищу выход из того, что есть здесь и сейчас. Знакомые порой рассуждают о местах для жизни на пенсии, сравнивают доходы и расходы. Я в таких планах не участвую.

Вероятно, в основе многих поступков лежит связь с прошлым — устоявшаяся внутренняя опора. Кто-то назовет это консерватизмом, и это будет недалеко от истины. Не только из-за языка, но и по духу: новых русскоязычных друзей у меня немного. Москва — в своем прежнем людском и визуальном облике — остается для меня актуальным образом жизни.

Интересно, что у сына есть тяга к былому. Он сейчас в предпенсионном возрасте, участвует в обществах знатоков Москвы, собирает фрагменты фильмов о старой Таганке, годами ищет изображение маленького флигеля купеческого дома, который когда-то примыкал к стене нашего дома на Гончарной улице.

Я убежден, что счастье не зависит от места жизни. Оно определяется нашим восприятием, психологией. В пенсионном или предпенсионном возрасте бессмысленно ждать резких перемен без опоры на прежний опыт и достижения.

Американская жизнь для пожилого человека — хороший вариант спокойного, обеспеченного существования и удовлетворения скромных интересов. Как сказали бы раньше, мирной мещанской жизни. Это слово может звучать уничижительно, но для меня оно точно передает характер доброго семейного быта. Жаль, что оно почти исчезло, обремененное негативными оттенками, пришедшими из лексикона прошлой эпохи.