«Горе было больше, чем я»: как я пере­жил смерть дочери и стал перинаталь­ным психологом

Моя младшая дочь Кира умерла, еще не родившись.

Я даже не сразу осознал весь ужас утраты. После прятался от боли в работе, но ее не становилось меньше. Через год после трагедии было так же тяжело, а сил не осталось. Я понял, что не справляюсь, и обратился к психологу. Благодаря терапии смог пережить потерю.

Спустя время я стал перинатальным психологом  ​и теперь сам помогаю родителям, которые столкнулись с таким же горем. Расскажу, как переживал гибель дочери и как смог найти в этом опыте смысл.

В 2005 году я получил высшее психологическое образование и устроился педагогом-психологом в центр детского творчества. Все студенчество мечтал, как свяжу жизнь с наукой и преподаванием. Но вскоре разочаровался: коллеги трудились на одном месте лет по 30 лет, совсем потеряли инициативу и не искали индивидуальный подход к детям. Зарплата тоже не устраивала: еще во время учебы я подрабатывал комплектовщиком и получал 5 000—6 000 ₽ в месяц, а в центре платили 2 100 ₽.

В том же году я ушел в коммерцию — устроился в сеть магазинов. Увидел, что коллеги не умеют продавать, и предложил организовать отдел персонала — заниматься обучением и повышать качество обслуживания. Дважды сменил работу, пока не дорос до регионального директора «Евросети» — у меня в подчинении были больше ста работников и 21 магазин.

В 2012 году я женился. В 2013 родился Арсений, а в 2014 должна была появиться Кира. Вторая беременность была спонтанной, но дочь мы ждали. Врачи предупредили о рисках: у супруги и ребенка не совпадал резус-фактор  . Я предлагал выбрать платную клинику и наблюдаться там, но жена настояла на лечении по ОМС. Я согласился: первая беременность прошла благополучно, и нам не казалось, что может произойти что-то непоправимое.

На седьмом месяце жене стало плохо: она почувствовала боль в животе. Вызвали скорую, я проводил супругу в больницу и вернулся домой. В это время за старшим сыном присматривала моя мама.

Утром следующего дня жена позвонила. Я никогда не слышал ее такой раздавленной. Она рассказала, что произошла отслойка плаценты  ​и наша дочь умерла.

Я даже не помню, что ответил, — совершенно не оцифровывал реальность. Головой все понимал, но никаких чувств не было — словно я пропустил сказанное мимо ушей. Так выглядит стадия отрицания.

Помню лишь, как супруга попросила сообщить о трагедии ее матери. Я настолько ничего не понимал, что сел в машину и зачем-то поехал на работу. Уже по дороге позвонил теще. Лишь тогда проснулись первые чувства — я заплакал: скромно так, вполсилы.

На работе я привычно занимался делами. Спокойно рассказал начальнице о произошедшем. Она удивилась, зачем я приехал, и отправила меня домой. Там настигла тревога за супругу.

Вечером я с сыном навестил ее в больнице. Встреча прошла нелепо и угловато: ни один из нас не знал, что делать с нашим горем. Университетских знаний по психологии оказалось недостаточно, к тому же когнитивная сфера перестает работать при сильных чувствах.

О первых неделях после трагедии остались фрагментарные воспоминания. У меня была диссоциация — казалось, что переживания происходят не со мной. Справлялся на адреналине, ведь мне надо было оставаться хорошим отцом для сына.

Через три или четыре дня я забрал супругу из больницы. На стене висел список, кто в какой палате лежит. Напротив имени каждого ребенка был номер комнаты, а напротив нашей Киры — прочерк. Увидеть это было больно.

Случайно узнали, что дочь можно похоронить. В день похорон смотрел на родных на кладбище и чувствовал, будто они горюют не так сильно. Будто они любят ее не так, как я.

На самом деле, все горевали по-своему, ведь каждый утратил что-то свое: совместные игры с Кирой, возможность провожать ее в садик, стать свидетелем ее первых успехов и поводов для гордости — то, что принадлежало именно ему. Но тогда я этого не понимал. В тот момент мое горе было больше, чем я — и чем весь мир.

Я помню, как не хотел отдавать гроб. Теперь понимаю тех, кто просит закопать их вместе с умершим близким. Невыносимо слышать, как земля падает на крышку гроба — и вы отдаляетесь все сильнее и сильнее.

Мне до сих пор обидно, что я видел дочь только раз — нам показали ее перед выдачей в морге. Я хотел еще раз посмотреть на Киру на кладбище, но все остальные не согласились открывать крышку гроба — и я почему-то поддался: не было сил настоять на своем. А мне так хотелось увидеть ее в последний раз. Так не хотелось ее отпускать.

Первое, что подумал после смерти Киры: я не смог защитить ни супругу, ни дочь. Эта мысль стала лейтмотивом моего горевания. Казалось, будто я перестал быть опорой семьи — это било по мужской идентичности.

Справляться пытался через трудоголизм. Первые полгода работал без выходных — внешний шум помогал не соприкасаться с внутренней болью. Гнался за достижениями, участвовал в рабочих соревнованиях и мероприятиях, чтобы победами вернуть ощущение: я хоть что-то могу.

От семьи дистанцировался — тоже чтобы меньше сталкиваться с горем. Близкие относились к этому с пониманием, ведь я едва ли походил на человека, для которого утрата ничего не значила.

Мы с супругой разговаривали о произошедшем, но у меня внутри была иерархия страданий: я считал, что для ее переживаний должно быть больше места, ведь ей пришлось тяжелее. Выстраивал для своих чувств внутренний барьер, чтобы они не выливались на нее. Иногда не получалось — я всегда был более эмоциональным человеком, а она, наоборот, крепилась.

Дистанцирование, уход в работу, иерархия страданий — типичные мужские стратегии совладания с горем в подобных ситуациях. Они помогают не сталкиваться с огромным объемом боли — но только на время. На самом деле горе никуда не уходит, но многие долго об этом не задумываются. Я осознал проблему, когда столкнулся с синдромом годовщины  .

Все происходило по нарастающей: начали появляться мысли, тема стала всплывать в разговорах.

Я не справлялся с эмоциями и был в таком же состоянии, как в день похорон. Понял, что сам не смогу себе помочь: ресурсы исчерпаны, а внутренние стратегии не работают — утрату не выйдет игнорировать. Тогда решил обратиться к психологу.

Мы встречались раз в неделю. На сессиях психолог принимал и контейнировал мои эмоции  , а я учился разделять ответственность и смотрел на ситуацию под разными углами. Вместе с терапевтом я постепенно шел к пониманию, что не мог все контролировать и предотвратить смерть дочери. То соглашался с аргументами психолога, то откатывался обратно. И через полгода наконец принял: я не виноват в смерти Киры.

После горевание перестало быть основной темой терапии. На фоне утраты у меня началась переоценка ценностей. Работа в коммерции, прежние цели и задачи не вызывали драйв: смерть Киры показала, что все это неважно. Разразился личностный кризис: существовать по-старому я больше не хотел, а по-новому — еще не умел.

Передо мной встали глобальные вопросы: как я хочу жить, с кем общаться, какими ценностями руководствоваться. Искать ответы и знакомиться с новым собой помогала психология. Я решил получить практические навыки консультирования и прошел программу профессиональной переподготовки в центре «Эго-Ресурс». Параллельно продолжал работать в коммерции, но уже без интереса. Когда завершил курс и получил квалификацию психолога-консультанта, знакомые стали рекомендовать меня окружающим. Так я плавно вошел в профессию.

Мне стало интересно углубиться в перинатальную психологию и с научной точки зрения посмотреть на то, как я переживал утрату. В 2018 году прошел повышение квалификации по программе «Клиническая психология в репродуктивных процессах. Социально-психологическое сопровождение беременности и родов». Стал вести частную практику в этом направлении и безвозмездно помогать как волонтер.

Основная часть моих клиентов — женщины. Мужчины редко приходят к психологу, потому что тоже соблюдают иерархию страданий. Они считают, будто не смогут поддержать партнера, если будут горевать. Кроме того, часто мужчины просто не умеют справляться с чувствами: они уходят в работу, алкоголь, замыкаются в себе. А за помощью не обращаются, считая это немужественным поступком.

Но работа с психологом — это не слабость, а способ дать шанс себе и близким. В парах после выкидыша риск развода возрастает на 5%, а после мертворождения — на 16%. Но часто семью можно сохранить. Для этого важно прожить горе — понять, что с тобой происходит и как это преодолеть. Чтобы говорить об утрате и по-настоящему пытаться с ней справиться, нужно много мужества. Уверен: мои клиенты — настоящие герои.

Часто пережившие смерть ребенка считают, что их никто не поймет. Эта ситуация и правда совсем неестественна: в норме дети должны хоронить родителей, а не наоборот. А если ребенок погиб на раннем сроке после зачатия, порой окружающие даже не могут понять горе родителей: «А чего ты ревешь? Там же ничего не было».

Но в любой утрате есть не только реальная, но и символическая часть, которая намного более объемна. Уже в первые недели беременности, особенно запланированной и долгожданной, на нее возлагают много надежд. Родители представляют, в какой садик или школу пойдет малыш, в какие брюки или платье его нарядят на Новый год. Терять все это — очень больно.

Многие клиенты испытывают облегчение, когда узнают, что я пережил подобный опыт. Это располагает к работе и формирует доверие на старте, а мне помогает лучше их понимать. Кроме того, на моем примере люди видят, что с горем можно справиться. В момент утраты, когда рушится вся жизнь, поверить в это трудно.

Помощь другим родителям стала для меня точкой исцеления. Пережившему трагедию человеку важно найти в ней смысл — объяснить себе, зачем она произошла. Об этом говорил Виктор Франкл — выживший в нацистском концлагере психолог, основатель логотерапии  . Иногда подумать, для чего нужна была потеря, предлагают людям в остром состоянии — тогда этот вопрос звучит токсично. Нужно дать время: после человек сам найдет ответ.

Если бы я не столкнулся со смертью Киры, я бы не помог многим людям, не стал бы перинатальным психологом и психологическим крестным для их детей. Благодаря моей поддержке клиенты справляются с утратой и решаются на новую беременность. Я счастлив, когда через два-три года после долгой работы над утратой клиент благодарит и скидывает фотографию пяточки малыша или бирки из роддома. Я и сам задумывался о появлении еще одного ребенка — эта идея меня совершенно не пугает.

Теперь я вспоминаю о Кире со светлой грустью. Впервые ощутил ее в декабре 2017 года. На новогоднем утреннике рядом с сыном стояла девочка трех лет — такой могла бы быть дочь. Я задумался об этом и почувствовал, как по моему лицу потекла большая и теплая слеза. Тогда я понял, что проделал большую работу над горем. Опыт утраты навсегда останется со мной, но больше не разрушает.