Фотопроект: какие вещи хранят вете­раны Великой Оте­че­ствен­ной со вре­мен войны

К 2026 году в России осталось около 6 000 участников боевых действий во время Великой Отечественной войны.

Всего же на май 2025 года ветеранами признали 307 583 человек — этот статус дают также тем, кто пострадал от боевых действий и участвовал в достижении победы: пережившим блокаду Ленинграда, Сталинграда и Севастополя, труженикам тыла и узникам нацистских лагерей. Более актуальных цифр пока нет.

Мы поговорили с тремя ветеранами о том, как они пережили 1 418 дней войны и как сложилась их жизнь после. А еще попросили показать вещи, которые они сохранили с тех времен.

Мы с семьей жили в подмосковном селе. Переехали туда в 1930-е из Украины, где был страшный голод — двое детей из девяти погибли. На новом месте отец трудился на двух работах, но жили бедно. Я начал работать в колхозе на каникулах с четвертого класса — полол сорняки. Если был хороший урожай, давали картошку, морковку, свеклу. При плохом не платили ничего.

В школу ходили три километра в соседнее село. Когда у ботинок оторвались подошвы, подвязывал их веревкой. Это заметили, и меня вызвали к директору, которому я все рассказал. Мне купили новую обувь, и я держал ее под подушкой — жалко было испачкать. Стал ее носить, лишь когда отругал отец.

В 1941 году мне исполнилось 15. О начале войны узнал, когда о нападении Германии объявили через громкоговоритель. Тогда мы думали: «Да на кого они напали? Мы их за три дня!» Еще не представляли, какая армия стояла у наших границ, не знали, что не хватало оружия.

Я сразу же устроился на Бескудниковский авиационный завод  . Работали по 12 часов, а те, кто далеко жил, — спали прямо на верстаках  . Над Москвой стоял гул вражеских самолетов — летали так низко, что было видно фашистские символы. Я стал дежурить и тушить зажигательные бомбы: для этого были бочка с водой, ящик с песком, затемненные очки и клещи. Еще проверяли светомаскировку — заклеивали стекла в домах, где горел свет.

Осенью рабочих и служащих мобилизовали на строительство третьей линии обороны  ​вокруг Москвы — последнего рубежа. Поехали туда с другом. Жили в неотапливаемых помещениях, рыли противотанковые рвы и противопехотные окопы, строили дзоты  , натягивали колючую проволоку. Мороз, а техники никакой — только лопата, лом, тачка и пила. Тяжелейшая работа, девочки плакали от усталости.

16 октября чиновники бежали из Москвы с семьями, прошли слухи, что город заминирован или его затопят  . Отцу тоже говорили уезжать, ведь у него семеро детей. Но он отвечал, что никуда не пойдет и будет воевать. Многие тоже решили остаться в столице и до последнего защищать свой дом, честь и культуру.

Ближе к зиме ударили морозы, и это было счастьем — нацистская армия оказалась к такому не готова. 5 декабря советские войска начали контрнаступление и отбросили врага на 150—300 км от Москвы. Все радовались, что Гитлер не дошел до города — было известно, что он сжигал все на своем пути, не жалел ни женщин, ни детей.

В 1942 году получили письмо о гибели моего старшего брата-летчика в Воронежской области. Я поехал в военкомат и попросил взять меня добровольцем, но там отказали — мне еще не исполнилось 17. Я попросил хотя бы разрешить пройти медкомиссию и позже прислать повестку.

В 1943 я стал токарем-слесарем четвертого разряда, а после меня призвали. Начальник отдела кадров на заводе возмущался, что меня нельзя мобилизовать: у сотрудников предприятия была бронь. На следующее утро поехали разбираться в военкомат, и руководитель набросился на комиссара: «Не имеете права, на заводе работать некому!» Тот ответил, что я сам не сказал о брони и уже ничего нельзя сделать — через три дня меня ждут в училище в Ярославле.

После подготовки, в конце 1944 года, меня направили на фронт в Венгрию — в 301-й гвардейский полк. Я был минометчиком, работал с переносными 82-миллиметровыми орудиями. Вскоре попал под первый сильный обстрел. Мы даже не успели эвакуировать военный госпиталь, а когда вернулись туда, никого не увидели. Местные рассказали: нацисты расстреляли пациентов и врачей.

В том бою я тоже был ранен. Меня отвезли в госпиталь, но он был переполнен, люди лежали на улице. Поэтому попросил доставить меня обратно в часть и восстановился там, пока набирали пополнение.

После боев в Венгрии нас бросили на Вену. Сталин приказал сохранить исторические здания — это означало воевать чуть ли не врукопашную. Наш полк направили через Альпы — тяжелейший переход по горно-лесистой местности, по историческим дорогам Суворова  . Каждый нес на себе по 50 кг — ни лошади, ни машины там бы не прошли. Нельзя было ни курить, ни разговаривать, чтобы нас не засекли вражеские самолеты.

Когда добрались до Вены, тыл врага был оголен — и нас срочно бросили в атаку. Часть немцев побили, часть разбежалась. Форсировали  ​два притока Дуная и взяли в плен шестерых офицеров, которые раскрыли секрет: центральный мост заминирован, а остальные взорваны. Несколько наших бойцов обезвредили взрывчатку, и по сооружению смогла пройти советская техника. 13 апреля взяли город, а наша дивизия получила звание Венской.

После нас направили в Чехословакию. Там мы освободили два концлагеря. В одном было 4 000 пленных разных национальностей, встретили много украинских девчат — они обнимали нас и плакали, почему мы не пришли раньше. Большая радость была, нас забрасывали цветами.

Война для нас закончилась только 12 мая в Праге. Там мы встретились с американской дивизией, которая шла с запада, тогда как мы — с востока. Обнимались, стреляли в воздух и радовались, что остались живы.

На фронте самым трудным было то, что каждую секунду ждешь атаки и не знаешь, выживешь или нет. Сидишь в окопе во время сильного обстрела — и весь дрожишь. Бойцам отрывает конечности, они зовут на помощь, а санитары головы высунуть не могут. Зубы стучат от страха, но терпишь — деться некуда. А стоит только пойти в наступление — так все мурашки кончаются. В бою одна цель: или ты его, или он — тебя.

Единственное, что осталось у меня от военного времени — непромокаемый плащ. Такие выдавали, поскольку мы лежали в окопах и в слякоти под дождем, и на морозе. Я жалел его и не хотел испачкать, как когда-то ботинки, — поэтому так ни разу и не надел.

По окончании войны жизнь складывалась еще хуже — вспоминать даже не хочу. После госпиталя получил вторую группу инвалидности, а с ней, да еще и без образования, не брали на работу. На пенсию, 26 рублей 17 копеек, было не выжить.

В итоге пошел грузчиком на Киевский вокзал. Меня и туда не хотели нанимать. Я уже уходил, когда меня позвали и попросили скрывать инвалидность. Умирать буду — не забуду того человека. Он поставил меня в бригаду к студентам, и за ночь я зарабатывал по 10 рублей — почти полпенсии.

У вокзала были пивные. Там я увидел, как от безработицы спивались бывшие фронтовики с инвалидностью. Проанализировал это и поставил себе цель: во что бы то ни стало выучиться. Продолжал работать ночами и экстерном окончил школу, потом — техникум. Устроился в Министерство торговли, дорос до начальника транспортного отдела и отдела размещения.

Подчиненные меня уважали, потому что каждый месяц мы получали премии за хорошую работу. Например, я обнаружил недостатки в логистике Свердловска  , из-за которых постоянно приходилось платить штрафы железной дороге, — и смог их исправить. А во время Олимпиады 1980 года организовал снабжение Москвы: магазины были заполнены товаром, и иностранцы не догадались, что обычно полки пусты.

В 1990 году вышел на пенсию. Двое моих детей, сын и дочь, отучились на врачей — об этом когда-то мечтал я сам. Сейчас у меня два внука, две внучки и два правнука.

У моего поколения не было молодости. Но это не зря: подвиг нашего народа бессмертен. Главное, чтобы память об этом осталась у всех — она всего важнее и дороже.

Мне тяжело вспоминать войну — она встает перед глазами, наворачиваются слезы. Но я все равно встречаюсь со школьниками и читаю лекции — нужно сохранить память для потомков. Говорю ребятам, чтобы не ленились и сами были кузнецами своего счастья. Как писал Островский, жизнь надо прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы  .

В 1941 году мне было восемь. Отец работал на заводе в Ленинграде, а дед — на Ижорском заводе  ​в Колпине  , где мы и жили.

22 июня устраивали воскресный выезд на пикник для сотрудников предприятия деда и их семей. Был ясный и жаркий день, я играла с игрушечным заводным катером, который папа сделал на работе. Вдруг всем срочно велели собраться у автобуса и поехать обратно. По возвращении мы услышали из репродуктора на площади, что началась война.

В воздухе витало предчувствие, что так случится. Только закончилась война с Финляндией — совсем близко. Шли бои в Испании: оттуда к нам доставили на теплоходе детей, и я уговаривала родителей кого-нибудь взять. Вместе с друзьями играли в войну, таскали друг друга на самодельных носилках. Читали Гайдара и завидовали: его персонажи успели стать героями Гражданской войны, а нам ничего не осталось. Так что когда Германия напала, воспринимали это как приключение: теперь-то поможем родине!

Всех, кто не работал, в том числе маму, отправляли рыть противотанковые укрепления. Когда приезжал автобус, я бежала за ней с детской лопаткой. Командовавший военный думал, что она хочет его разжалобить, и ругался: мол, ребенок не освобождает от гражданской повинности. Но в итоге соглашался взять меня с собой.

Ижорский завод стали постоянно обстреливать, и «недолеты»  ​попадали по домам. Жильцы стали рыть укрытия в садах, чтобы прятаться от бомбежек и артобстрелов. Мы тоже сделали землянку и накрыли ее досками. Сверху сыпалась земля, а снизу чавкала вода — рядом была река.

Когда обстрел заканчивался, я и другие дети бежали собирать еще теплые осколки. Самыми ценными считались те, что со штампами. Однажды я выскочила из укрытия после атаки, и вдруг началась следующая. У яблони надо мной срезало ветки, и только тогда я поняла: все серьезно. В другой раз снаряд попал по блиндажу  ​семьи моей подруги, все погибли. Это было ужасно: я только что с ней играла, а тут на месте укрытия — воронка, а на поваленном заборе — кусок ее куклы.

В сентябре в наш дом попал снаряд. Жить в окопе было уже холодно и мокро, и мы с мамой перебрались в Ленинград к родственникам. Поезда не ходили, так что до города шли пешком. Позднее к нам переехали бабушка и дедушка. Поселились впятером в одной комнате.

8 сентября блокада вокруг Ленинграда замкнулась, и вскоре в городе начался голод. С ноября на папу, рабочего, выдавали 250 граммов хлеба, на членов семьи — 125. Бывало, что мама стояла в очереди на морозе весь день, с 05:30 до 23:00, и ничего не получала. Водопровод и канализация не работали. Надо было ходить за водой к Неве три трамвайные остановки и затаскивать ведро на шестой этаж, что тяжело для изможденных людей.

Чтобы приглушить голод, я сосала янтарную бусину от бабушкиных бус. Однажды на дне ящика письменного стола уехавшего дяди нашла немного сухариков и три засохших ириски. Бабушка отряхнула конфеты от табака, раскрошила щипцами, и я брала кусочки в рот и держала — это было счастьем.

Еще боялась, что мама с папой погибнут, и я останусь одна. У меня на шее висел мешочек с бабушкиными серьгами, кольцом, золотыми часами и адресами родных в эвакуации. Родители говорили: если их не станет, я должна идти в милицию, чтобы меня отправили в детский дом, а оттуда — к близким.

Однажды мама и папа поехали хоронить ее брата и не успели вернуться до комендантского часа. Утром надо было идти за водой, но я одна бы не справилась — решила набрать снега во дворе. Спустилась — а вокруг все желтое: люди выливали на улицу туалетные ведра. Долго мучилась и искала чистый снег, а потом тащила бидончик наверх. Села на лестницу и заплакала: рук не чувствовала, мама с папой, наверное, умерли. Дошла усилием воли — каждый тогда чувствовал какую-то ответственность.

В начале войны папа стал вести дневник: думаю, хотел, чтобы в случае гибели семьи кто-то узнал о нашей судьбе. Иногда, когда я ныла от голода, он говорил: «Перестань. Не думай о войне, думай, что она кончится. Мы опять будем жить мирно, ты прочтешь мои воспоминания и будешь обо всем знать. Но ты должна выжить, чтобы восстанавливать нашу страну».

Нас эвакуировали 1 апреля 1942 года. Брали только самое ценное. Папа сложил семейный архив в дедушкин портфель и поручил его мне. Я взяла куклу и тайно спрятала в карман короля из шахмат, которыми играл в детстве папа.

Нас вывозили по льду Ладожского озера на грузовиках. Набивались в кузова как могли: всю дорогу я лежала спиной на чужих тюках и крепко держала в руках портфель, на шею давил плачущий младенец, а на ноги — чья-то швейная машинка. Если бы мама не растирала мне стопы, я бы точно их отморозила. Над нами летали немецкие самолеты, шла стрельба.

Дальше нас погрузили в поезд. Мы вместе ехали до Свердловска, после бабушка с дедушкой отправились в Челябинск, а мы с папой — в Тюмень, по месту эвакуации заводов. Провели 17 дней в промороженном вагоне с буржуйкой и дыркой вместо туалета посередине. На каждой станции снимали тех, кто умер в дороге. Эта участь постигла и дедушку.

В Тюмени я пошла в школу, сразу во второй класс. Ходила на уроки с тем самым портфелем, а после занятий каталась на нем с горки — не понимала его ценность. Родители трудились, и я тоже зарабатывала — вязала варежки и меняла на молоко. Вывезенную из Ленинграда куклу отдала за хлеб. Вступила в тимуровскую бригаду и по утрам перед уроками сколачивала деревянные ящики для мин. Обычно туда брали пионеров, а я была еще слишком маленькой — но объяснила, что мне нужно отомстить Гитлеру.

В Ленинград мы с мамой так и не вернулись: папу вызвали в город, но без семьи, а мы с мамой в 1943 году переехали в Горьковскую область  ​к ее родным. Позже отец перевелся туда на металлургический завод.

Там мы и встретили 9 мая. В школе объявили, что война закончилась, и все высыпали из класса. Возле города был военный аэродром, и люди на радостях подбрасывали, качали на руках и целовали летчиков. У предприятия стоял двукрылый самолет, и на нем катали детей заводчан. Я тоже прокатилась: было страшно и радостно — победа!

Я была счастлива, что осталась жива, и занималась чем только можно: танцами, музыкой, шахматами. После школы поступила в Московский инженерно-строительный институт, чтобы, как завещал папа, отстраивать страну. В июле 1956 года защитила диплом, а через три дня отца не стало. Ему было всего 50 лет — сказалось истощение блокадой.

Сначала я десять лет работала в НИИ механики МГУ имени Ломоносова, потом — во ВНИИ нефти и газа имени Крылова. Написала свыше 150 научных работ и стала автором более 20 изобретений. Получили четыре патента — например, международный на методику добычи тяжелой нефти  , по которой сейчас работают в Венесуэле. Но о многом не могу говорить: разработки были секретными.

В 1996 году я вышла на пенсию, но стараюсь оставаться активной. Стала председателем Совета блокадников Пресненского района, участвую в ветеранском движении, общаюсь с молодежью. У меня самой дочка, внучка и трое правнуков.

Брат мужа, фронтовик и кинорежиссер, посоветовал записать воспоминания. Я подготовила заметки с опорой на дневник отца, но была уверена, что это интересно лишь ближайшим знакомым. Мой двоюродный брат передал черновик в журнал «Звезда», и его опубликовали.

Все просили почитать текст, и я издала 50 книжек за свой счет. Они быстро разошлись, поэтому спонсоры и институт, где я трудилась, оплатили печать еще нескольких сотен экземпляров. Позже на одном мероприятии познакомилась с официальным представителем МИД Марией Захаровой, и по ее инициативе напечатали еще 2 000 копий.

Когда я смотрю на портфель, он напоминает мне деда. Его похоронили коллеги по заводу — после войны папа ездил в Челябинск, но не нашел могилу. Шахматная фигурка напоминает о беззаботном детстве. Внучка как-то спросила меня, почему я не забрала королю в пару королеву. Я объяснила: голодному в тягость лишний грамм, папа снял обложку даже с записной книжки.

Желаю, чтобы новые поколения никогда не пережили этого ужаса. А еще — быть достойными гражданами и передавать эстафету памяти своим детям.

22 июня 1941 года мне было 13, я жил в Москве. В тот день поехал на матч с соседом — футболистом Колей, которому я помогал носить снаряжение. Примерно в полдень подошли к станции электрички и услышали объявление главы правительства Вячеслава Молотова о начале войны. Никто даже не думал, что так может случиться. Конечно, матч отменили.

Для нас, пацанов, война была чем-то захватывающим и интересным. Были уверены, что наша Красная армия справится с немцами. Правда, вначале получилось наоборот.

Над Москвой все время летали немецкие самолеты. Много раз видели бомбежки. Однажды стояли с отцом на балконе и заметили, как бомба упала в пруд усадьбы Кусково  ​— поднялся столб воды.

Осенью 1941 года эвакуировали в Томск завод «Фрезер»  , где отец работал токарем, и семьи сотрудников. Мы с мамой уехали, а он остался, чтобы в случае чего участвовать в подрыве предприятия.

На тот момент я окончил шесть классов, и учиться в седьмом не пришлось. Устроился токарем на «Фрезер». Получал рабочую карточку: 800 граммов хлеба на день и пол-литра подсолнечного масла на месяц. Мама была служащей и получала еще 600 граммов. Так что жить было можно.

В 1943 году отец вызвал нас обратно, и мы вернулись в Москву. Завод еще оставался в Томске, и я устроился электриком в ЖЭК. У меня был знакомый венгр по фамилии Пишта — до войны на «Фрезере» работало много иностранцев-коммунистов, бежавших из Европы из-за фашизма. Мимо нас проходила железная дорога, по которой ехали на фронт военные эшелоны — и парень уехал на одном из них. Он был всего на год старше меня, и все пацаны завидовали ему: «Пишта на фронт попал, а мы как?»

Вскоре мы услышали, что на проспекте Мира открылась военно-морская школа  . Сразу же рванули туда и записались в добровольцы. В январе 1944 года начали учиться, а зимой 1945 нас распределили по частям. Я попал на сторожевой катер в Днепровскую флотилию на Черном море — был рулевым сигнальщиком  . Во время боевых выходов за руль вставал командир, а я был вторым номером у пулеметчика — подносил ленты и заменил бы его в случае смерти.

Нас направили через Польшу в Германию — по реке Висле, затем по каналам. Нашей главной задачей было десантировать войска на берег — добираться по переправе было опасно, потому что ее могли бомбить. Еще наша флотилия уничтожала оборонительные сооружения врага — по ним работали бронекатера.

Тяжело было все время. Немцы с берега строчили по нам, и приходилось уклоняться. Еще постоянно донимала авиация — на реке от нее никуда не денешься. Было много жертв. Хоронили ребят на месте — кого в Польше, кого в Германии. Некоторые покоятся в Трептов-парке в Берлине, где установлен Памятный знак советским морякам.

Когда шел бой, я даже ничего не ощущал — был спокоен, будто с кем-то разговариваю. Зато когда наступала тишина, становилось не по себе. Или же было жутко, когда однажды нас отправили в разведку на поиски канала, я прошел по берегу 15—20 метров — и увидел «усы» мин  . Я развернулся и по своим следам на мокром песке выбрался обратно.

Мы провели много операций, участвовали во взятии Берлина. После мою бригаду направили в Балтийское море, чтобы освободить острова от оставшихся там немцев. Конец войны встретили в Щецинском заливе  . 9 мая ранним утром услышали, как с флагманского корабля вылетела ракета и началась стрельба. Сначала ничего не понимали, но с соседнего катера сказали, в чем дело. Что тут началось! Кто из автомата палил, кто из пулемета… Была общая радость и подъем: все наконец закончилось.

После нас перевели на тральщики  . Дали задание вывезти полуглиссеры  , которые участвовали в операции в центре Берлина. Когда мы проходили по каналу вдоль Рейхстага, все выскочили и побежали расписываться на его стенах. Снаружи было уже негде, так что зашел внутрь и написал: «Балакирев, Москва, 1945 год». Тогда почувствовал: ну, вроде как и победили!

У Рейхстага местный житель предложил меня сфотографировать — видимо, так он подрабатывал. Щелкнул меня, а я сбегал за банкой тушенки. Сказал ему номер воинской части — и он и правда прислал фотографию.

Мы вернулись в Россию только в 1948 году, и по приказу Сталина нас направили разминировать Черное море. Тогда у меня началась вторая война — многие подрывались и гибли. Даже один эскадренный тральщик  , на борту которого было больше ста человек.

В 1951 году мне повезло: замначальника штаба Днепровской флотилии попросил направить в Москву двух отличников военно-политической подготовки. Так я впервые с момента ухода на фронт оказался в родном городе. После этого командира перевели в Генштаб, и он забрал меня к себе, в секретный отдел.

Там надо было писать, а я всего шесть классов окончил. Для проверки руководитель дал мне диктант — я ошибок двадцать наляпал, и почерк был ужасный. Он посадил меня переписывать толстую книгу, чтобы я осваивал грамоту. А после я поступил в офицерскую школу при Генштабе и окончил 10 классов.

В 1955 году я по комсомольской путевке поехал на стройку, чтобы за три года получить квартиру — к тому моменту я уже женился. После работал на заводе Лавочкина, который в войну выпускал самолеты, а затем стал ведущим предприятием ракетно-космической промышленности. Дорос до слесаря-монтажника высшего шестого разряда, стал бригадиром. Все время ездил по командировкам и обслуживал «дырки» — так мы называли боевые ракетные установки.

Однажды мою бригаду направили на другой завод, где мы работали с 600-кубовой барокамерой для проверки изделий в космических условиях. Там пять месяцев испытывали спутник-шпион. После его успешно подняли в воздух — говорили, будто он мог разглядеть даже звездочки на погонах. Меня специально вызвали из командировки в Казахстан, чтобы вручить орден Трудового Красного Знамени — в бумагах написали, якобы за «Аполлон — Союз»  .

В 90-е на предприятии перестали платить, и мы с соседом устроились на Хамовнический пивоваренный завод. Там я доработал до пенсии. Сейчас у меня двое сыновей, внук, две внучки, три правнука и правнучка.

Мне трудно сказать, как на меня повлияла война, ведь я был подростком. Но что я точно знаю — это страх и жуть, которые никому не желаю пережить. Лучше бы всегда был мир.