Фестиваль демонов и 3 дня в Боливии на высоте 4000 метров: как я съездила в Чили

В эту поездку я отправилась вместе со свекровью. Звучит неоднозначно, но в Латинской Америке выбор обычно простой: поехать с кем-то местным или не поехать совсем.

К Боливии я подготовилась заранее, получила визу в посольстве. Там я неожиданно обрела новую знакомую — сотрудницу посольства, боливийку, которая обожала Красную площадь. Её мечта — однажды постоять в самом центре Москвы.

Мне это казалось странным: я жила в ближайшем Подмосковье, работала в Москве и заходила на Красную площадь только тогда, когда показывала её гостям столицы. Для неё это была мечта, для меня декорация.

После работы мы встретились в баре. Она была бывшей королевой красоты, замужем за чилийцем, и скучала по карнавалам родной Боливии.

Мы пили писко сауэр, разговор ускорялся. В Латинской Америке всё ускоряется, если в стакане появляется алкоголь: писко, терремото — в переводе «землетрясение». Название честное, веселье здесь может длиться всю ночь. Но в тот вечер мы ограничились почти благопристойно.

Через несколько дней я ехала в аэропорт Артуро Бенитеса. Это был июль, зима в южном полушарии. У меня с собой было немного тёплых вещей: короткая куртка на синтепоне, пара джинсов, шапка, перчатки. Я не слишком думала о внешнем виде, важнее было оказаться в точке, которая когда-то казалась невозможной.

Маршрут выглядел как линия, проведённая по карте почти наугад: Сантьяго — Икике — Ла-Тирана — Хамберстон — Калама — Сан-Педро-де-Атакама — Уюни, Боливия — снова Сан-Педро — Калама — и обратно в Сантьяго. Две недели в пустыне Атакама и боливийском альтиплано.

Икике почти не запомнился. Разве что первым уроком: мы обменяли сто долларов и получили поддельные купюры. Меняла деньги свекровь, так что иллюзий о том, что «своих» не обманывают, у меня больше не осталось.

Город выглядел как многие латиноамериканские города, когда-то завоёванные испанцами: квадратная площадь с часами в центре, улицы, расходящиеся от неё симметрично, церковь, лавочки по периметру. Эта структура повторяется от страны к стране — геометрия колонизации.

И за всей этой аккуратной симметрией — бескрайние, высоченные горы без единого деревца. Сухие, неподвижные, почти нереальные. Они будто не часть города, а декорация, поставленная слишком близко.

Мы остановились у мамы бывшего одноклассника моего мужа. Двухэтажный дом, аккуратный двор, плотные металлические ворота. Это было не про экономию, скорее про безопасность. В Латинской Америке всегда есть тонкий слой тревоги, который чувствуешь даже если ничего не происходит. Ты учишься смотреть внимательнее, закрывать двери, не демонстрировать деньги, следить за рюкзаком.

Север ещё не начался.

Это была только прелюдия.

В получасе езды от Икике мы поехали в Хамберстон — заброшенный нитратный городок, который когда-то активно осваивали англичане.

Я всегда тяготела к заброшенным местам. В студенчестве мы с друзьями ходили на заброшенные заводы, из любопытства к тому, как время работает с материей. В этом есть что-то декадентское и честное: жизнь кипела, а теперь остался только её контур. Хамберстон выглядел именно так: ржавые металлические конструкции шахты, словно скелет, обтянутый воздухом. Коррозия цвета засохшей крови. Та же самая квадратная площадь — геометрия города повторяется даже здесь, в пустыне.

В одноэтажном домике я увидела родильное кресло — пыльное, оставленное, как будто время остановилось на середине процесса. В соседнем здании, небольшой зал культуры с рядами кресел, направленных в никуда. На многих домах уже не было дверей. Где-то болтались остатки дерева, где-то всё занесено песком. Пустыня медленно забирает обратно всё, что у неё одалживали.

Странное ощущение — стоять посреди пустой площади, среди ржавых конструкций и слушать завывание ветра. Ни людей, ни шагов, ни голосов. Только звук воздуха, который проходит сквозь то, что когда-то было городом.

На следующий день 16 июля начиналось то, ради чего мы подстраивали поездку: религиозно-культурный фестиваль Ла Тирана, в нескольких десятках километров от Икике.

Праздник посвящён Деве Марии, но на самом деле он гораздо старше собственных формулировок. Католичество здесь переплетается с индейскими верованиями так плотно, что уже невозможно отделить одно от другого.

Люди шли процессиями в огромных масках: круглые глаза, будто орехи, рога, гротескные гримасы. Костюмы ослепительно красные, зелёные, синие. Ткани переливаются, колокольчики звенят, барабаны бьют в одно и то же место внутри груди.

Это выглядело почти как психоделия, слишком ярко, слишком громко, слишком много. Моя мама, скорее всего, назвала бы это вакханалией, но, если смотреть шире и внимательнее, это не хаос, это способ выживания традиции. Древние верования не исчезли, они просто сменили одежду. Они научились говорить языком католицизма, чтобы остаться. Под масками демонов старые боги. Под процессией память.

В финале всё-таки вынесли статую Девы Марии. И в этот момент процессия стала почти строгой, почти официальной. Как будто два мира церковный и доцерковный на несколько минут заключили перемирие.

Я смотрела на это не как турист. Скорее как свидетель того, как культура не сдаётся, она маскируется.

На следующий день мы, не выспавшиеся, но всё ещё под впечатлением от Ла Тираны, сели в ночной автобус до Каламы. Пять часов дороги через пустыню.

Эта поездка могла бы раствориться в памяти, темнота за окном, редкие огни, качка автобуса. Но у французского туриста украли чемодан из нижнего багажного отсека со всеми вещами. Этого оказалось достаточно, чтобы мой тревожный мозг окончательно проснулся. Я пересела на другое место, так, чтобы видеть багажный отсек, если его вдруг откроют. Каждый раз, когда автобус останавливался, я смотрела в окно. Я не спала всю ночь, охраняя свой чемодан. Иногда путешествие — это не про свободу. Иногда — про контроль, которого у тебя на самом деле нет.

В Каламе мы пересели на другой автобус до Сан-Педро-де-Атакама. Ещё полтора часа дороги. Пейзаж постепенно упрощался: меньше построек, больше земли. Цвет уходил в бежевый, потом в охру. Сан-Педро появился внезапно: низкие глинобитные стены, пыльные улицы, туристы в пуховиках и с термосами. Деревня на краю ничего.

В Сан-Педро-де-Атакама мы провели около четырёх дней.

Рано утром долина гейзеров. Холод до ломоты в пальцах, пар поднимается столбами, земля будто дышит. Люди стоят молча, кутаясь в пуховики, и смотрят, как из-под поверхности выходит горячая вода.

На закате Вайе де ла Луна и Вайе де ла Муэрте. Когда солнце опускается, горы начинают менять цвет.

Кстати, местные различают эти оттенки почти с профессиональной точностью. Мы скажем: «серо-коричневый». Они поправят: «через десять минут станет голубым» и правда становится. Сначала кажется, что это коллективная игра воображения, но потом понимаешь: люди, живущие в сложных климатических условиях, учатся видеть иначе. Цвет для них не эстетика, а ориентир. Пустыня меняется постоянно, и чтобы выжить, нужно замечать детали.

Постепенно ты тоже начинаешь смотреть внимательнее и замечаешь, что оттенки действительно меняются.

В следующие дни мы арендовали велосипеды. Нам достались один взрослый и один детский. После короткого теста свекровь уверенно забрала детский, она ниже меня ростом, и практичность победила амбиции. Так мы и поехали: я на взрослом, она на детском по пыльным дорогам к лагунам. Пейзаж вокруг казался неподвижным, но расстояния в пустыне обманчивы. Всё ближе, чем кажется, и дальше, чем ты думаешь.

Вода в лагунах оказалась не самой тёплой, примерно чуть теплее, чем наша купель на Крещение. Мы всё равно зашли поплавать.

Я также арендовала борд, чтобы прокатиться по дюнам. Первые попытки выглядели скорее как падение, чем как катание, но потом стало получаться. Я всё же ближе к снегу, по географии рождения.

Где-то между велосипедами, лагунами и дюнами мы начали организовывать поездку в Боливию, в пустыню Уюни. Оказалось, что в одной группе двух мест нет. Можно было искать другие даты, менять планы, подстраиваться. Но было решено разделиться: свекровь в одну машину, я в другую. Тур всего на несколько дней, всё организовано, маршруты одинаковые.

Страха не было. Скорее наоборот — молодой авантюрный настрой. Хотелось новых людей и новых разговоров. В путешествии всегда есть момент, когда понимаешь, что можешь остаться одна, и тебе это даже интересно. До этого мы ехали вдвоём, и маршрут казался общим. Теперь впереди были другая машина, другие лица, другая динамика. Но север уже научил меня не цепляться.

В назначенный день мы разошлись по разным турагентствам. Всё выглядело буднично: маленькие офисы с распечатанными маршрутами, пластиковые стулья, списки фамилий. Мы попрощались без лишних слов и договорились, что, если маршруты пересекутся, встретимся где-нибудь по дороге.

Так я впервые за эту поездку оказалась по-настоящему одна — без знакомого лица рядом.

В первый день мы поехали к лагуне Салар-де-Атакама.

Розовые фламинго свободно разгуливали между водой и горами, будто им принадлежало это пространство. Горы казались слишком большими, почти театральными, фламинго слишком хрупкими, масштаб не совпадал. Я достала камеру и начала щёлкать почти механически, не выстраивая кадр. Иногда красота не требует подготовки, она просто на тебя обрушивается всем своим неумолимым весом.

И там же я снова увидела того самого француза из автобуса. Он стоял в одной толстовке, на ветру. Я спросила, где его вещи, он пожал плечами: вся тёплая одежда осталась в украденном чемодане.

В этот же день мы подъехали к границе Чили и Боливии — где пустыня становится ещё выше и ещё тише. Над всем этим возвышался Ликанкабур, огромный, почти правильной формы вулкан, стоящий как знак и как форпост. Не просто гора, а маркер— дальше уже другое пространство.

Пока мы стояли в очереди на границе, я успела познакомиться с участниками группы. Большинство французы, пара испанцев из Бильбао и Мадрида, и итальянка. Внешний вид её явно не волновал, зато волновало всё остальное. Она говорила громко, смеялась ещё громче, рассказывала, что по профессии повар и что вкус еды в разных странах она запоминает лучше, чем названия городов. В ней было что-то свободное не туристическое, а кочевое.

Пограничник долго листал мой паспорт, хмыкнул и сказал: «Не так уж часто мы здесь видим русских». Я улыбнулась.

Высота начала ощущаться. Кто-то в машине говорил о возможной «горной», о головной боли и тошноте, но у меня ничего подобного не было. Для меня это было просто осознание: мы едем выше четырёх тысяч метров.

Мы пересели в джипы. Наш водитель, местный боливиец, почти не говорил по-испански, зато переговаривался с другими водителями на кечуа. Звук этого языка казался совсем другим, более древним. Иногда он оборачивался к нам и задавал короткие вопросы на испанском. Кажется, он знал что-то про Советский Союз, Гагарина и слово «космос».

В машине я разговорилась с остальными. Итальянка с её годом в дороге и двое испанцев оказались мне ближе по духу. Мы смеялись, сравнивали страны, решали какие фото будем делать в пустыне Уюни.

Французы держались особняком — у них была своя динамика, свои маленькие романы на высоте. Правда говорят: l’amour toujours, даже в джипе, посреди альтиплано, кто-то успевает влюбляться, мне это было не интересно. Меня больше занимала дорога: летящая пыль, свет, линии гор, которые постепенно становились выше и чище.

Высота была цифрой. А пространство — почти абсолютным.

Когда мы доехали до долины гейзеров, открыть дверь джипа оказалось почти невозможно, ветер бил так, будто пытался втолкнуть нас обратно внутрь.

Высота здесь была одной из самых больших за поездку, больше четырёх тысяч метров, возможно около пяти тысяч. Воздух стал сухим и резким, движения замедленными.

Водитель предложил листья коки, «от горной», сказал он. Местные жуют их постоянно. Я взяла несколько листьев, попыталась жевать, как все. И вдруг лёгкий удар в голову. Я решила поддержать культурную традицию, пожевала ещё немного и выплюнула, почти так же, как местные.

Мы всё-таки выбрались из машины. Ветер рвал одежду, пар от гейзеров мгновенно уносило в сторону, он не успевал подняться столбом, его срезало, как дым. Фотографировать было трудно. Держаться на ногах тоже. Каждый шаг требовал усилия, как будто тело стало тяжелее, а воздух легче. На этой высоте человек выглядит временным.

На ночь мы приехали в постоялый двор, который трудно было назвать отелем. Одинокая женщина в цветастом наряде и пончо лениво следила за огнём в очаге, единственном источнике тепла в этом доме.

Ночью температура опускалась до –30. Спать предлагалось в собственной одежде, не раздеваясь, и под несколькими одеялами. Душа не было, мысль о горячей воде показалась чем-то из другой жизни, мытьё быстро перешло в разряд второстепенных потребностей. Первостепенным было не словить «горняшку», поужинать и пережить ночь: пять одеял, куртка, шапка, дыхание в темноте превращается в пар.

Испанцы куда-то исчезли. Французы продолжали свои романтические линии даже здесь, на высоте, где холод стирает всё лишнее. Одна из француженок рассказывала о бабушке, которая выращивала улиток на заднем дворе эдакая домашняя фабрика деликатесов. В этих рассказах было тепло, которого нам не хватало.

Испанцы вернулись с двумя бутылками красного вина. Где они его нашли так и осталось загадкой, деревня состояла буквально из нескольких домов, и казалось, что кроме ветра здесь ничего не продаётся.

Диего поставил бутылку на стол и серьёзно произнёс:

— Ну теперь мы точно не словим «горняшку».

Мы рассмеялись. Вино разлили по металлическим кружкам. Стало теплее, ужин прошёл шумно и быстро.

На следующий день мы снова выехали двумя джипами.

Природные условия стали мягче, ветер уже не сбивал с ног. Я поймала себя на мысли, что мы, наверное, немного спускаемся. Воздух всё ещё был сухим, но не таким режущим. Пейзаж начал меняться.

Появилась мелкая растительность, редкая и упрямая. Горы никуда не исчезли, но между ними стали возникать причудливые каменные изваяния. Одно из них Арболь де Пиедра, держался будто на честном слове. Каменное «дерево», выточенное ветром, с тонким стволом и тяжёлой кроной. Слишком хрупкое для камня и слишком твёрдое для дерева.

По дороге мы стали встречать стада альпак, спокойных, почти безразличных к нашему присутствию. Иногда мелькали вискаши — маленькие грызуны с длинными хвостами, замирающие на камнях, как статуэтки. Жизнь здесь была редкой, но устойчивой.

Обед организовывали прямо на месте — открывали багажник джипа, раскладывали контейнеры. Всё просто: рис, немного мяса, овощи, и, конечно, кукуруза, неизменная, как символ континента.

На этой высоте еда не столько про вкус, сколько про энергию. Мы ели стоя, глядя на горизонт, который не имел конца. Соль была ещё впереди, но пространство уже начинало становиться белее.

Ночь мы провели в соляном отеле.

Здесь было немного теплее, чем в предыдущем гостевом доме, и по расписанию давали воду, можно было принять быстрый душ. Роскошь по меркам альтиплано.

Комната досталась мне вместе с итальянкой. Мы смеялись, стягивая с себя слои одежды, и радовались простым вещам — тёплой воде, горизонтальной кровати, отсутствию ветра.

На следующий день мы постепенно подъезжали к Уюни. По дороге заехали на кладбище поездов. Перед нами раскинулась заброшенная железная дорога, уходящая к горам, и ржавые поезда, остановленные посреди времени. Я вспомнила Хамберстон, то же настроение. Материал, который медленно меняет форму, подчиняясь ветру и солнцу.

Мы с энтузиазмом начали забираться на вагоны, фотографироваться, помогать друг другу перелезать с одного на другой. Было трудно удержаться на полукруглой крыше, металл скользил, но это только добавляло азарт. До сих пор не знаю, что нас так задело, детский задор исследователей или притяжение к тому, что остановилось.

В какой-то момент я спрыгнула вниз, легла на рельсы, глядя вдаль, и попросила сфотографировать меня на будущее. Будто нужно было зафиксировать себя именно здесь, в точке, где путь обрывается.

По сути, мы уже были в пустыне Уюни. Дальше начали появляться небольшие горки соли, аккуратно насыпанные в геометрическом порядке. Я забралась на одну из таких насыпей, распахнула руки, как птица. Свет был ослепительным.

Рядом стоял монумент, посвящённый ралли «Дакар» в Боливии, окружённый флагами. Возможно, это были флаги участников. Даже гонка здесь выглядит как временное вторжение в белую тишину.

И наконец, остров Инкауаси, остров кактусов посреди соли. Вокруг — белое поле без горизонта, а на возвышенности, длинные кактусы выше человеческого роста.

Я поднялась на вершину, села и ненадолго замолчала: белая тишина без границ.

Мы попали в Уюни в тот сезон, когда воды не было. Никакого зеркала, отражающего небо. Только сухая, шестигранная поверхность: трещины, сложенные в идеальную геометрию. Именно здесь начинаются игры с масштабом.

Мы заранее продумали несколько кадров: оптические иллюзии, ради которых люди приезжают в это белое пространство. Поставить кроссовок так, будто из него кто-то выпрыгивает. Лечь на соль шестигранником, подстроившись под рисунок земли. Развести руки, как будто держишь на ладони человека. В этой пустоте всё становится возможным, если правильно выстроить дистанцию.

Мы приехали в город Уюни — пыльный, низкий, с прямыми улицами.

Кто-то из группы собирался ехать дальше по Боливии. Мы с испанцами должны были вернуться в Чили на джипе без остановок. Перед отъездом решили немного пройтись по городу. Женщины в шляпах-цилиндрах и пончо шли по своим делам, будто сошли со старой фотографии. Всё выглядело спокойно, почти медленно.

И вдруг — выстрелы. Сначала непонятные хлопки, потом крики. Мы переглянулись и почти одновременно побежали обратно в офис турагентства. Там нам спокойно объяснили — протесты, и, кажется, закончился бензин. Слова звучали странно, как будто речь шла о чём-то бытовом. Но это означало, что мы, возможно, не сможем сегодня вернуться в Чили.

После бесконечной соли, где мир казался абстрактным и чистым, реальность вернулась резко, шумом, политикой, нехваткой топлива.

Нам всё-таки удалось уехать в тот же день. Наш водитель, тот самый, говорящий на кечуа, где-то нашёл топливо, как именно, мы не спрашивали. В Боливии некоторые вопросы лучше оставлять без уточнений. Мы снова сели в джип.

Город с его протестами и хлопками остался позади. Дорога обратно в Чили была длинной и почти молчаливой.

Испанцы притихли, французы разъехались раньше, итальянка уже двигалась дальше по своему годовому маршруту. В машине остались только пыль, высота и мотор.

Ликанкабур снова показался на горизонте, как знак, что круг замкнулся. Я смотрела в окно и думала о том, как всё это началось: с визы, с разговора о Красной площади, с желания попасть туда, куда кажется невозможно попасть. Невозможное притягивает не потому, что оно далеко, а потому, что в нём меняется масштаб.

Там в Уюни, посреди сухой соли, без воды и отражений, я поняла: иногда достаточно просто выйти из привычной географии и мир перестаёт быть прямой линией. Он становится белым полем, на котором ты можешь расставить все, как тебе угодно.

• Тур в Уюни (3 дня / 2 ночи) — около 150 $ с человека
• Перелёт Сантьяго — Калама — 80–100 $ в одну сторону
• Проживание в Сан-Педро — 40–70 $ за ночь
• Общий бюджет двухнедельной поездки — примерно 900–1200 $ на человека

В 2014 году россиянам требовалась виза в Боливию — я оформляла её заранее.