Семь лет в терапии: что изменилось во мне и почему проще стало не все

В 2019 году я расстался с человеком, с которым прожил шесть лет, и пришёл к психологу с тревогой. Мне было двадцать шесть. До этого жизнь была довольно плотно организована вокруг отношений, друзей, работы, профессиональной среды. Потом я впервые остался один и обнаружил, что плохо понимаю, как с этим обходиться.

Я работал дизайнером, зарабатывал, путешествовал. Был амбициозным, очень эмоциональным и внутренне нестабильным человеком. Сейчас я бы ещё назвал себя маленьким. Самостоятельности в бытовом смысле хватало, но моё состояние сильно зависело от людей рядом: их внимания, поддержки, отношения ко мне.

Эмоции часто меня опережали. Я успевал отреагировать, что-то сделать, а потом уже разбираться, что произошло. С тревогой хотелось поступить практично: она мешает — нужно понять причину и убрать.

Когда я так и сказал психологу, он спросил:

— Ты левой рукой пользуешься реже, чем правой. Давай её отрубим?

Я пришёл избавиться от неприятного состояния, а мне предлагали познакомиться с ним поближе. За следующие семь лет это повторялось в разных формах: я находил в себе что-то неудобное, узнавал об этом больше и надеялся, что теперь оно перестанет мешать.

С детства я привык адаптироваться к людям и поддерживать со всеми хорошие отношения. Это было связано в том числе с проблемами со здоровьем и чувством безопасности: мне было важно, чтобы окружающие были ко мне расположены. Постепенно привычка подстраиваться стала настолько естественной, что я перестал отдельно её замечать.

Однажды психолог сказал, что рядом со мной чувствует себя самым классным терапевтом в мире. Точных слов я уже не помню, но смысл был в том, что я очень тёплый, душевный клиент, который сильно располагает к себе.

У меня в этот момент будто лопнул хрустальный шар в голове. Я ведь и здесь старался нравиться. Пришёл разбираться в собственных сложностях и параллельно заботился о том, чтобы психологу было со мной хорошо.

Моя теплота не была притворной. Я был благодарен ему, ценил нашу работу. Но мне было важно ещё и самому быть приятным для него. И я начал задумываться, сколько места оставляю тому, что может ему не понравиться.

Могу ли я так же свободно принести в кабинет раздражение, несогласие, недовольство? Или сначала подберу достаточно приятную форму, в которой моё недовольство будет почти незаметно?

Так происходило и за пределами кабинета. Хочется что-то сказать — я уже думаю, как это воспримут. Что-то не устраивает — ищу убедительное основание. Хорошие отношения сложились, рисковать ими не хочется. Пока учитываю другого человека, собственное желание успевает несколько раз измениться.

Мне близко выражение «синдром славного парня». Я привык располагать к себе, сохранять контакт. Эти способности мне и сейчас нравятся. Но я хочу понимать, где сам выбираю такое поведение, а где просто не решаюсь на другое.

С тем психологом я в итоге завершил работу. Для меня это стало сознательной практикой: принять собственное решение в отношениях, где я привык стараться понравиться. Замечать эту привычку я уже умел. Теперь нужно было попробовать поступить иначе.

В начале терапии мне сказали, что она, скорее всего, закончится, когда я сам себе стану отцом. Эта мысль была мне близка: хотелось научиться поддерживать себя, принимать решения, меньше зависеть от того, как ко мне относятся другие.

Отцовская тема действительно заняла большую часть этих лет. Первые пять лет я много разбирался с тем, чего мне не хватало в отношениях с ним. Потом мы встретились после шестнадцати лет разлуки, и эта встреча сильно изменила мою жизнь. Об этом я обязательно напишу отдельно.

С матерью сопоставимого объёма сложностей я для себя не обнаруживал. Несколько раз заходил в эту тему, но в целом оставался с ощущением, что там многое хорошо. Наверное, здесь мне повезло.

А вот с задачей стать себе опорой обнаружилась неожиданная трудность. Я замечал, как мне хочется поддержки от сильного человека, как приятно почувствовать себя младшим рядом с ним. И начал следить, чтобы больше не оказываться в этой позиции.

На одной из сессий я сказал психологу примерно так: если начинаю воспринимать его как хорошего папу, то могу снова почувствовать себя маленьким. А мне нужно оставаться взрослым, поэтому я бью себя по рукам.

Я хотел научиться поддерживать себя, но пока лучше получалось себя одёргивать. Желание заботы могло восприниматься как свидетельство, что я опять недостаточно взрослый. Столько лет работаю над собой — пора бы уже справляться самостоятельно.

Особенно раздражало, что я понимал свою потребность в одобрении, но всё равно переживал из-за чужого отношения. Мне казалось: раз я знаю, почему это происходит, оно должно меньше на меня влиять. А если не влияет меньше, то зачем мы столько об этом разговаривали?

Пришлось разбираться и с этим ожиданием. Я слишком легко представлял внутреннюю опору как состояние, в котором больше не нужна внешняя. А потребность в заботе никуда не исчезала.

Постепенно я стал замечать менее масштабные изменения. Захотел купить себе что-то вкусное — пошёл и купил. Захотел в парк — позволил себе пойти, хотя сначала сомневался. Без необходимости сначала доказать, что это полезно или заслуженно.

Такие вещи было легко не засчитать. Я ожидал более убедительных признаков взросления. Но в этих поступках я уже мог прислушаться к себе и сделать что-то для собственного удовольствия, не устраивая предварительное разбирательство.

Если описывать только такие изменения, получится, что я семь лет последовательно учился лучше с собой обращаться. Но в самом процессе далеко не всегда понятно, что что-то меняется. Часто кажется, что снова обсуждаешь одно и то же.

За пару дней до сессии я могу начать думать, что пора заканчивать. Следующая встреча будет последней, с текущим психологом мы уже достаточно поработали, нужно искать другого. Эти мысли возвращаются регулярно и в моменте ощущаются вполне убедительно.

Потом я прихожу, мы начинаем разговаривать, и я снова узнаю в желании уйти своё сопротивление. До встречи хотелось завершить работу, а в разговоре обнаруживается то, к чему я ещё не готов был подойти.

У меня был реальный опыт завершения терапии, поэтому я не считаю любое желание уйти сопротивлением. Но с текущим психологом много раз замечал именно это. И знание о нём не мешает перед следующей встречей опять подумать: теперь-то точно всё.

Бывает и усталость от конкретной темы. Хочется сказать: хватит, я уже столько раз об этом говорил, уже плакал, уже что-то понял. Давайте дальше. Мне не всегда хочется снова оказываться там, где трудно, и обнаруживать, что вопрос ещё не закрыт.

В терапии было много боли, раздражения, усталости. Желание измениться не обеспечивало постоянной готовности встречаться со всем, что во мне есть. Я мог ценить нашу работу и одновременно не хотеть идти на очередную сессию.

И здесь повторялась знакомая история: я надеялся, что понимание поможет быстрее закончить неприятный процесс. Но даже хорошо знакомые переживания возвращались. Я уже знал, что со мной происходит, и всё равно хотел, чтобы это поскорее прошло.

Исследованием себя я занимался основательно. Пробовал гештальт-терапию и когнитивно-поведенческую терапию, участвовал в групповой работе, ходил в мужскую и сексуальную группу. В разных форматах находил полезное. Особенно близкими мне оказались юнгианский и экзистенциальный подходы.

Мне повезло: за это время мне не ставили диагнозов вроде депрессии, ПТСР, ПРЛ или СДВГ. Моя терапия в основном была направлена на взросление, поиск себя и понимание своих отношений с людьми. Именно об этом опыте я могу судить.

За семь лет у меня появилась целая библиотека знаний о себе. В Notion есть раздел «Психология Игоря»: саммари сессий, сны, письма, наблюдения. Архив помогает увидеть повторения, вспомнить, что помогало, заметить, какие темы перестали занимать столько места.

Но привычка исследовать себя начала вмешиваться почти в каждое решение. Думаю о смене работы — и сразу спрашиваю: мне действительно перестало нравиться или я избегаю сложностей? Остаюсь, потому что всё устраивает, или боюсь менять? Злюсь — выясняю почему. Не злюсь — проверяю, не подавляю ли злость.

Каждый вопрос разумный. Вместе они превращаются в исследование без понятного конца. Всегда можно найти ещё один мотив и усомниться в предыдущем объяснении.

Раньше эмоции часто опережали мои действия. Теперь между желанием и поступком появилось пространство, в котором я могу разобраться и выбрать. А могу застрять. Я уже не действую сгоряча, но и к решению не приближаюсь.

В этом смысле терапия ощущается как путь в один конец: замеченное трудно перестать замечать. Сейчас я учусь понимать, когда анализа уже достаточно, чтобы попробовать что-то сделать. Даже если не выяснил до конца, почему мне этого хочется именно сегодня.

Я по-прежнему эмоциональный, амбициозный человек. Мне важно нравиться, хочется поддержки, я могу тревожиться и сомневаться. Но теперь лучше понимаю, что со мной происходит, чего я хочу от людей и как обращаюсь с собой. Внутренней опоры стало больше. При этом я уже не требую от неё сделать меня человеком, которому никто не нужен.

Постепенно меняется и то, с чем я прихожу в терапию. Сейчас я работаю в экзистенциальном подходе и впервые так серьёзно задумываюсь о настоящем. Много лет внимание было направлено в прошлое: как я рос, чего мне не хватало, что меня сформировало, почему я стал таким. Теперь мне всё интереснее понять, где я нахожусь сегодня, куда хочу прийти и что хочу дать другим.

Изучать себя мне по-прежнему интересно. За эти годы я много чем занимался, загорался проектами, менял направления, а к этому исследованию продолжал возвращаться. И обнаружил, что мне интересно писать. Накопилось столько пережитого, наблюдений, вопросов, что хочется делиться ими, обсуждать, слышать других людей.

С этим тоже хватает сложностей: я переживаю из-за чужой реакции, хочу понравиться, могу слишком долго обдумывать формулировку. Но тексты уже появляются. Это помогает увидеть результат лучше, чем попытка оценить, насколько взрослым и осознанным я стал.

Дальше мне хочется разбираться в терапии с жизнью, которую я строю сейчас: чему отдавать время, какие отношения создавать, что продолжать, когда проходит первый интерес. Я уже многое знаю о том, как оказался в этой точке. Теперь мне интересно, что я могу сделать с этим опытом. Писать о нём — одно из желаний, к которому я уже прислушался.