Я забыл написать, чем мне помогли семь лет терапии и как этим пользоваться

Недавно в Т⁠—⁠Ж вышла моя статья о семи годах терапии. Я рассказал, как научился слишком много себя анализировать, превратил взросление в очередное требование и до сих пор регулярно собираюсь закончить терапию.

В комментариях меня спрашивали, как я оцениваю её эффективность, если хожу туда столько лет. Какая у моих исследований конечная цель и как я применяю их результаты. Кто-то предположил, что для душевных терзаний у меня просто слишком много свободного времени и денег. В качестве альтернативы предложили завести двух коров.

Я перечитал статью и понял, откуда появились эти вопросы. Если судить только по ней, семь лет я добровольно и за деньги учился страдать более профессионально.

Проблему вообще легче превратить в историю, чем её отсутствие. Тревога, зависимость и внутренний конфликт дают материал для нескольких страниц. А к положительным изменениям быстро привыкаешь. Не появляется внутреннего флешбека а-ля "Сегодня ты отреагировал здоровее, чем пять лет назад".

Я так подробно перечислил сложности и почти не рассказал, что теперь умею с ними делать. Эта статья — недостающая половина.

Отношения, после которых я пришёл в терапию, продолжались шесть лет. Они были хорошими и очень важными для меня. Уже на терапии я познакомился с новым словом — созависимость — и постепенно увидел в нём значительную часть нашей совместной жизни.

Все шесть лет мы провели практически вплотную друг к другу. Я не могу вспомнить ни одних выходных, которые провёл бы где-то один. Мы вместе жили, отдыхали, встречались с друзьями и путешествовали. Наши жизни настолько плотно срослись, что отдельное существование почти не требовалось.

Тогда это не казалось мне проблемой. Мне нравилась наша близость, и сами отношения не были ошибкой. Но после расставания выяснилось, насколько плохо я понимаю, кто я и как живу без другого человека рядом. Вместе с отношениями исчез привычный способ держаться в мире.

Терапия помогла мне увидеть эту зависимость и прожить распад общей жизни. Правда, от слияния я довольно быстро качнулся в другую сторону — контрзависимость. Самостоятельность стала для меня защитой. Я старался ни к кому слишком сильно не привязываться, сохранять пути для отступления и доказывать себе, что прекрасно справляюсь один.

Снаружи это действительно выглядело как свобода: я жил самостоятельно, путешествовал, переезжал. Но если близость воспринимается как угроза, другой человек всё равно определяет твоё поведение. Просто теперь ты держишься от него подальше.

Несколько лет я жил между этими крайностями: сначала растворялся в отношениях, затем сохранял себя за счёт дистанции. Сейчас это движение стало гораздо спокойнее. Я могу сближаться с человеком, не пытаясь немедленно объединить наши жизни. Могу побыть один, не воспринимая дистанцию как начало разрыва. Мне нравятся и близость, и собственная свобода.

Это не идеальный баланс, однажды найденный и сохранённый в настройках. Меня по-прежнему может качнуть в любую сторону. Но теперь я могу быть рядом и оставаться собой. Могу отдалиться и не исчезнуть из отношений.

Я родился со сложным пороком сердца и много лет знал, что однажды мне может понадобиться операция. Но знать медицинский факт и по-настоящему признавать его — разные вещи.

До терапии я был довольно наивен в отношении собственного здоровья. Не потому, что не понимал слов врачей. Я не мог выдержать то, что за ними стояло. Если бы мне тогда прямо сказали, что нужно согласиться на сложную и рискованную операцию, я бы, скорее всего, испугался и начал искать способы не смотреть на происходящее.

Долгое время я так и делал. Продолжал жить и отодвигал решение. Пока опасность оставалась где-то в будущем, можно было делать вид, что окончательного выбора от меня не требуется.

Терапия постепенно помогла мне подойти к страху ближе. Сначала признать, что я действительно боюсь умереть. Затем увидеть, что страх не доказывает, будто операцию делать нельзя. Я смог изучать своё состояние, разговаривать с врачами и оставаться в контакте с реальностью, даже когда она мне не нравилась.

К моменту операции я не стал бесстрашным. Я понимал серьёзность решения и всё равно боялся. Но уже мог согласиться на риск, потому что видел: продолжать убегать — тоже решение со своей ценой.

Операцию сделали хирурги. Однако прийти к ней, отдать им своё тело и не сбежать смог уже тот человек, которым я стал за годы терапии. Без этой работы я, вероятно, продолжал бы откладывать всё до момента, когда обстоятельства решили бы за меня.

На вопрос о практическом применении терапии у меня теперь есть довольно буквальный ответ: я применил её и лёг на операционный стол.

Большая часть моей терапии была посвящена отношениям с отцом. Первые пять лет я разбирался с тем, чего мне не хватило из-за его отсутствия в моей жизни и как это повлияло на мои отношения с другими мужчинами и с самим собой.

Где-то в начале работы терапевт сказал, что мне нужно научиться быть родителем самому себе — стать тем отцом, которого я долго искал снаружи. Тогда это показалось мне немного смешным и довольно туманным. Я не понимал, как взрослый человек может стать собственным отцом.

По факту значительная часть терапии именно в это и превратилась.

Долгое время я хотел избавиться от своей детской части. Мне не нравились собственная наивность, неуверенность, потребность в поддержке и желание почувствовать рядом кого-то более сильного. Всё это казалось препятствием на пути к взрослому, собранному Игорю.

Когда уязвимая часть проявлялась, я начинал её воспитывать. Педагогическая система была простой: сначала критика, потом ещё немного критики для закрепления материала.

Терапия помогла мне увидеть, что эта часть — не весь я. У неё есть свои страхи, желания и причины мне не доверять. Если каждый раз заставлять её замолчать, взрослее я от этого не становлюсь.

Постепенно я научился к ней прислушиваться. Позволить себе отдохнуть. Признать, что мне страшно и хочется поддержки. Иногда сказать себе: «Игорёк, я здесь, я с тобой», — и не ждать, пока это произнесёт кто-нибудь другой.

Стать себе отцом оказалось не значит навсегда перестать быть маленьким. Для меня это значит не бросать маленького себя каждый раз, когда он появляется.

Моя детская часть никуда не исчезла. Я и сейчас могу быть наивным, неуверенным и зависимым от внимания. Только теперь внутри есть ещё кто-то, кто способен это заметить, не унизить и остаться рядом.

Раньше я думал, что мне нужно стать каким-то конкретным человеком. Где-то впереди существовал правильный и окончательно собранный Игорь: уверенный, последовательный, независимый от чужого мнения и точно знающий, чего хочет.

Нужно было только убрать всё лишнее: страх, сомнения, потребность в одобрении и противоречивые желания. Терапия представлялась ремонтом, после которого должна остаться одна исправная версия меня.

Этой версии я так и не нашёл.

Вместо неё внутри обнаружился целый консилиум. Там есть амбициозный Игорь, которому нужны масштаб и признание. Есть уставший, который хочет, чтобы его оставили в покое. Один мечтает о путешествиях и свободе, другой — о доме, близости и собаке. У каждого свои аргументы и планы на нашу жизнь.

Раньше эти части боролись гораздо жёстче. Желание превращалось в требование, страх останавливал движение, а самокритика следила, чтобы никто не расслаблялся. Потом появлялся ещё один внутренний голос и критиковал меня уже за избыточную самокритичность. Заседания проходили регулярно и часто заканчивались дракой.

Сейчас консилиум никуда не делся. Все по-прежнему спорят и пытаются перетянуть одеяло. Но я лучше слышу, кто именно говорит и чего он хочет.

Мне больше не обязательно назначать одну часть правильной, а остальные отправлять на лечение. Я могу одновременно хотеть свободы и близости, публичности и возможности спрятаться, самостоятельности и поддержки другого человека.

Иногда одна часть всё-таки захватывает управление, а остальные начинают возмущаться уже после принятого решения. Но внутри стало меньше войны. Я научился обсуждать цену выбора и решать, кому сейчас дать больше места.

Терапия не собрала меня в одну непротиворечивую конструкцию. Она помогла разным Игорям перестать постоянно уничтожать друг друга. Теперь мы иногда даже принимаем удачные коллективные решения.

Когда я только пришёл в терапию, то представлял работу довольно прямолинейно. У меня есть проблемы, у психолога — специальные знания. Я расскажу, что происходит, он объяснит, как всё устроено, посоветует правильное решение, и дальше мне останется его выполнить.

Сейчас понятно, что психолог не решает мои проблемы и уже давно не является для меня советчиком.

Я воспринимаю терапию примерно как такси. На время сессии я беру в аренду чужую психику и с её помощью добираюсь туда, куда одному мне попасть сложнее.

Другой человек удерживает внимание там, откуда мне хочется сбежать. Замечает противоречие, которое я успел красиво объяснить. Возвращает мне мои же слова в неожиданном порядке. Иногда просто остаётся рядом с переживанием, которое я сам пытаюсь немедленно исправить, обесценить или превратить в очередную концепцию.

При этом водитель не выбирает, куда мне ехать. Периодически я и сам не знаю адреса, а иногда всю сессию уверенно показываю дорогу не в ту сторону. Но маршрут всё равно остаётся моим.

Для меня терапия — не источник готовых ответов, а инструмент, которым я научился пользоваться. Мне нравится возможность на час подключить к собственной жизни ещё одну психику, посмотреть на происходящее не только изнутри себя, а потом вернуть машину и дальше идти своими ногами.

Первоначального запроса, с которым я пришёл семь лет назад, у меня давно нет. За это время я работал с несколькими психологами и пробовал разные подходы.

Сейчас я нахожусь в экзистенциальной терапии. Меня всё меньше занимает объяснение настоящего исключительно прошлым: что меня сформировало, откуда появилась конкретная реакция и почему я стал таким. Теперь интереснее, где я нахожусь, на что хочу потратить своё время и что могу сделать из того, кем уже стал.

Конечной цели у этого исследования я пока не вижу. Самопознание превратилось в один из моих способов жить. Иногда оно помогает, иногда становится контролем и тормозит меня.

Я не могу отделить терапию от остальных семи лет жизни. За это время я работал, путешествовал, переезжал, любил, расставался, болел и взрослел. Было бы странно приписывать все изменения еженедельным разговорам.

Но я помню человека, которым был в двадцать шесть. Он жил между слиянием с другим и попыткой ни от кого не зависеть, ругал себя за уязвимость и годами избегал решения, от которого зависела его жизнь.

Сейчас мне тридцать три. Внутри меня по-прежнему шумно. Я всё ещё тревожусь, сомневаюсь, нуждаюсь в любви и иногда не понимаю, что делать дальше. Просто теперь мне гораздо легче оставаться на своей стороне.

В первой статье я написал, что семь лет назад пришёл убрать тревогу, а теперь могу тревожиться и всё-таки публиковать свои тексты. Тогда эта фраза показалась мне хорошим финалом.

Только после публикации я понял, что это не финал. Это и есть результат.

Меня зовут Игорь Бессмертный, мне 33 года. Я успел пожить в разных странах, много путешествовал, прошёл через сложную операцию на сердце и множество попыток понять, какую хочу жизнь.

Сейчас я веду авторский блог о внутренней борьбе человека с собой, обстоятельствами и разными представлениями о собственной жизни. Пишу о взрослении, здоровье, отношениях, одиночестве, свободе, страхах и желаниях. Не как психолог или человек с готовыми ответами, а как человек, которому интересно внимательно рассматривать происходящее и иногда выносить результаты внутреннего консилиума на публику.